"Афган: там, где небо касается гор..."

               «Мне с рождения по нраву            

                Российская стать,

                верен я с детства отчему краю,

                не хочу я, Россия, тебя потерять,

                потому я тебя защищаю»

 

                                                

Часть 1

 

Второй Афганистан

 

 

 

   Глава 1

 

   За Речку

 

Звезда Востока – Ташкент, купаясь в тиши предрассветной прохлады, ниспосланной, не иначе – Всевышним с взметнувшихся в небо гордых вершин Тянь-Шаня, просыпался. Окутавшая город густой темнотой ночь-перелина нежила свежестью утра смуглые тела спящих прелестниц, разметавших косички на пристани вытканных узорами ярких ковров. Им, восхитительным гуриям, грезились персидские ткани, благовония, вышитая бязь, покорявшие принцев из сказок прелестной Шахерезады, шейхов ассирийских пустынь. Утопая в зелени висячих садов, прижившихся с легкой руки темной царицы Семирамиды, мегаполис, как и тысячилетие назад, будил азан, зазывавший правоверных к намазу. «Тысяча и одна ночь», Омар Хайям, Навои», усмехнулся я, пробираясь в видавшей виды копейке родных по спящим улочкам Ташкента к крупнейшей на юге страны военной авиабазе «Тузель».
     Вытянувшаяся с востока на запад взлетно-посадочная полоса, по моей оценке, обеспечивала армейскими грузами войска Среднеазиатского военного округа, объединения Вооруженных Сил Советского Союза. Круглые сутки, высвечиваясь гирляндами навигационных огней, отправляла и принимала борта, задействованные в военно-политической операции, развернувшейся на территории сопредельного государства.

Проезжавшие  в столь ранний час у запретной зоны случайные наблюдатели вряд ли думали о том, что там – за колючей проволокой кипела жизнь. Экипажи бортов мощнейшей на юге страны авиабазы, получив задачу, выкуривали крайнюю сигарету, ожидая команду на взлёт. Взлетавшие реактивные и турбовинтовые самолеты будили Ташкент. Просыпаясь, город омывался утренней зарей, вслушиваясь в завыванье затемно улетавших бортов.

Я не узнавал прямой, как стрела, улицы, ведущей к КПП военного городка. Возникшее волнение всколыхнуло воспоминания о жарком июне 1980 года, когда, после тяжело перенесенной Ku-лихорадки, начальник разведки 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии майор Скрынников предоставил мне отпуск домой. Тогда из Кабула в «Тузель-Восточный» я летел в «Тюльпане», загруженном деревянными ящиками с «цинками» и лежавшими на носилках раненными бойцами, офицерами. Сдавший на двенадцать килограммов в живом весе, я, помнится, вышел на раскаленный солнцем керосиновый воздух «Тузеля» и тут же попал в объятья медбратьев Ташкентского госпиталя.

– Там! – кивнул я на «Черный тюльпан», по рампе которого бойцы военной комендатуры выносили ящики из необтесанных досок и находившимися в них неплотно запаянными «цинками».

Сладковатым запахом, казалось, пропитались даже заклепки заполненного потными телами грузового отсека «Тюльпана», болтавшегося около двух часов в турбулентных потоках над Гиндукушем. Под жалостливые взгляды восточных красавиц авиабазы, я ступил на раскаленные плиты «Тузеля». Оглядевшись, уточнил у девчонок в военной форме, как лучше проехать в городской аэропорт, откуда должен был вылететь домой.

– Ты чё, Валер? – сибирским «чё» вырвала из воспоминаний тетка.

– Ни чё, тетушка, – в тон откликнулся ей, – вспомнилось!

– В чемодан положила напиток, пригодится!

– Ну, что ты пристала, мам? Напиток! Напиток! – вступилась сестренка, покусывая губы.

– Помолчите уж! – урезонил их дядька, вглядываясь в темень. – Где оставим машину: перед КПП аэродрома? Или дальше – под свет фонарей?

– Какая разница, Иван? Ставь у газона!

Не мудровствуя лукаво, дядюшка прислушался к совету жены и притормозил у площадки, на которой стояли кучки людей.

– Сидите! Я разузнаю!

Хлопнув дверцей машины, дядька пошел к дежурному по КПП прапорщику, курившему в открытом окне служебного помещения. Заговорили.

Мне не сиделось в душной «копейке», хотелось выйти, вздохнуть ночной прохлады и побыть одному.

– Подышу, тетушка.

– Прогуляйся, Валер, – не возражала тетка, склонившись к худенькому плечику дремавшей дочери.

Я хотел прояснить обстановку, но дядька упредил, кивнув напоследок прапору в расстегнутой без галстука рубашке.

– Сейчас подъедет «пересылка», племяш – полетите командой!

        – Во сколько взлет? Не сказал?

– Погоду дают! Пограничники прибыли, улетите, говорит, по плану.  

– Хорошо, дядюшка, отойдемте в сторонку.

Командированных на юг офицеров на площадке перед КПП авиабазы, провожали родные, может, местные или прибывшие из соседних областей: обнимали, целовали, говорили нужные в таких случаях слова.

– Давайте прощаться, дядюшка! Ночь без сна, а вам на работу, я потихоньку сам разберусь. Спасибо за встречу!

– Еще чего, племяш? Проводим!

– Долгие проводы, долгие слезы, дядя!

Потоптавшись в сомнении, дядька пожал плечами.

– Может ты и прав. Марина! Ольга! Идите!

– Пора, тетушка, – обнял я подошедшую с дочерью тетку. – Попрощаемся!

– Уже?

– Ну, что вы будете стоять, тетушка? Вам на работу! Немного приснете!

Родственники в нерешительности затоптались на месте.

– Пора, мои хорошие, пора! За все вам спасибо!

– Ты уж аккуратней там, Валерочка! – прижалась к кителю тетка Марина. – Не лезь, куда не надо! Обязательно пиши! Встретим, как положено, по-людски!

– Хорошо, тетушка, хорошо! Помните, в феврале 1981-го вы говорили эти же слова? Пожелания выполнил – вернулся. Вернусь и сейчас.

Переживая последние минуты прощания, мы, как ни странно, обсуждали не мои проводы куда-то далеко-далеко, а возвращение из него, что вызвало неподдельную улыбку.

– «Пересылка на подъезде», товарищи! – Отойдите к газону, отойдите! – засуетился прапорщик, убирая народ перед шлагбаумом. – Женщины, уйдите в сторону!

Фары машин дальнего света разрезали темень площадки перед КПП. Люди сдали к контрольно-пропускному пункту, освобождая «Уралам» проезд в чрево военного городка. Дежурный подошел к остановившейся у шлагбаума колонне транспортных машин, обменявшись несколькими фразами с сидевшим в кабине офицером, махнул дневальному.

– Открывай!

«Уралы» тяжело въехали на территорию военного городка, и, натужно урча, направились к стоянке самолетов, находившейся невдалеке от КПП, доставив очередную партию людского ресурса, ночевавшего на «пересылке» хлебного города Ташкента

– Пора, мои хорошие! Пора!

Поцеловав щечку двоюродной сестренки, прослезившуюся тетку с дядюшкой, ругнувших напоследок мою непутевую работу, я подхватил чемоданчик и вошел в «Тузель» – навстречу испытаниям! Афганистан!

Загруженные «Уралы» военными и гражданскими лицами, женщинами с сумками, развернувшись на квадратной площадке перед самолетами, выстроились в линию.

– К машинам! – крикнул офицер с «пересылки».

Я отошел к самолету, увидев растерянные лица командированных комсомольских и партийных работников, чиновников министерств и ведомств, возвращавшихся из отпусков офицеров, прапорщиков, не потерявших афганский загар за время активного отдыха. Молодых после «учебки» солдат, убывавших в Афганистан для выполнения интернационального долга. Летевших по замене офицеров, не представлявших свою роль в замысле интернациональных обязанностей. Женщин до тридцати, не более лет, озиравшихся на мат господ невоспитанных офицеров, бурно обсуждавших ночную попойку на «пересылке». М-да-а-а… В команде советских граждан мне отводилась менее нужная роль: не «кучковался», не знакомился, не пил, не вступал в разговоры.

В ожидании сверки списков улетавшей за границу разношерстной группы товарищей, я размышлял над поворотами судьбы, думая, скорее бы на место!

– Прикурим, майор?

Подошедший капитан с артиллерийскими эмблемами на петлицах и «факелом» на километр впечатлил небритым, опухшим с перепоя лицом.

– Не курю!

– А, что – слабо, десантура?

– Что слабо?

– Ну, туда?

Затевать разговор с возвращавшимся из отпуска полупьяным интернационалистом было бессмысленным делом, да и куража не хватало. Ему хотелось выговориться, услышать сочувствие по таким, как он, якобы, воякам, месяцами не выходившими из боевых с душманами или поскандалить в последние минуты пребывания на родной земле.

– Вроде наш и не наш! – буркнул капитан, изучая залитыми водкой глазами мой повседневный реглан.

  Желания вступать в разговор с офицером, тяготившимся бездельем и выяснением вопросов: «Наш? Не наш?" - не было.  

– Чистенький, бледный – не наш! – заключил вояка с эмблемами скрещенных пушек на измятом кителе.

– Орден на кителе! Выходит – наш!

Пожимая плечами от взволновавших его умозаключений, он беспомощно оглянулся, ища поддержки у стоявших рядом собутыльников.

– Ты кто, майор?

«Пора вводить капитана в обстановку, – решил я, – чтобы у него сложились правильные ассоциативные представления о реальном положении дел».

– Я не ваш и не их, – кивнул я на сидевших «заменщиков» у бордюра «рулежки». – Сам по себе.

Признаки удивления не выключили сознания капитана из процесса выяснения будоражившего его вопроса: наш майор или все же – не наш? Мне надоел ни о чем пустой разговор, поэтому я перевел его в режим завершающей фазы:

– Не мучайся, капитан! Не угадаешь! Таких еще нет! Второй раз гребу через Речку! Понял? Если – да? Свободен! Нет? Поясню!

Иногда трезвление наступает быстрее, чем похмелка «соточкой» или рассольчиком из трехлитровой банки. Примерно такое же явление случилось с капитаном, услышавшим от случайно встретившегося в «Тузеле» майора, летевшего по второму разу за Речку.

– Уважаю, майор! За что?

– А бывает – за что?

– Бывает! Я за это самое…

– Что я тебе скажу? Держись!

– Давай «краба», майор! Уважаю! Честно! Уважаю!

– Хорошо! Уж, извини, капитан, я постою, поразмышляю.

– Понял! Ухожу!

Оставшись наедине с мыслями я «пробежался» по цепочке событий, связанных с отъездом в длительную командировку. Мимо рулили на взлет самолеты турбовинтовой авиации с включенными проблесковыми маячками и бортовыми огнями. Их тревожное завывание не мешали сопереживаниям тем, кого должны были перебросить за Речку и оставить там в афганских провинциях на произвол испытаний. В густой темноте экипажи Ан-24 и Ан-26 «гоняли» движки в различных режимах, получив разрешение на взлет, выруливали на полосу «Тузеля» и уходили на снежные отроги Тянь-Шаня в темное небо усыпанной звездами ночи.

Рулившие на старт самолеты напомнили рабочий гул Кабульского аэропорта, отправлявшего с рассветом боевую авиацию на штурмовку душманских позиций, встречавшего борта из Иваново, Ташкента, других городов Советского Союза, жалкие взгляды молоденьких солдат последнего призыва, выходивших из самолетов у центрального терминала. Необыкновенный колорит местной гаммы цветов, перечеркивающий прелести полотен Шагала, Пэна, Пикассо. М-да-а… Через час сорок полетного времени передо мной откроется величественный Пагман с синеватым оттенком хребтов Ходжа-Бугра и Ходжа-Раваш, оставивших незабываемые впечатления о первом Афгане.

Экипаж выделенного нам Ил-76 заканчивал предполетную подготовку. Заправщик с цистерной авиационного керосина, пыхнув черным выхлопом солярки, отъезжал от заправленного борта. Вот-вот должна была поступить команда на загрузку людского ресурса в Илы! Не совсем было ясно с женской частью командированного в Афганистан персонала, судорожно красившего от волнения и неизвестности поблекшие губы. Сгрудившись кучкой инстинктом женской солидарности – у женщин это случается в минуты тревог и несчастий, прекрасная половина настороже отнеслась к еще не совсем протрезвевшему с ночного перепоя интернационалисту, решившего оказать им знаки внимания.

Бравый «старлей» оказался не голубых гусарских кровей (в лучшем смысле этого слова) – отказ его не раззадорил, не возбудил мужскую гордость, отчего ему ничего не оставалось, как ретироваться к собутыльникам и продолжить беседу о непредсказуемости женского характера и допить оставшуюся в заначке бутылку «Столичной».

Отступление вояки женская половина восприняла по-своему оригинально. Воспрянув, «половина» «засмолила», слава Богу – не «Приму», а купленные в «толчках» сигареты с ментолом. Не такие уж простые девчатки собрались за границу! Словно из одного инкубатора! Кое-что прояснялось в непонятной, на первый взгляд, особи защитниц Отечества за рубежом. За рубеж, он и есть – за рубеж! Рванувшие в открытую Горбачевым отдушину плюрализмы дешевеньких мнений, европейские «прелести» захлестнули молодежную среду «клубничкой» – еще не такой безобразной и изощренной, как по нынешним временам, но уже претендовавшей на изящность в разложении советского общества, где, как всем известно, секса не было.

Не кисейного вида барышням, независимо курившим табачок с ментолом, конечно, еще было невдомек, что на том берегу несущей мутные воды Речки, проснувшиеся с «бодуна» «покупатели» от партийно-политического аппарата, уже готовились к встрече очень ограниченного прекрасного контингента. Политработникам, в отличие от выпускников командных училищ, такие фундаментальные науки, как этика и эстетика давались в большем объеме, поэтому в отборе интернациональных красавиц для работы в высоких штабах политработники соединений ограниченного контингента преуспели, имея лучших специалистов в области феминологии. Мы, командиры, им доверяли!

По критериям ныне, так называемых кастингов, они выберали штабам Кабульского гарнизона молоденьких, свеженьких с сумасшедшими глазами волооких красавиц. Не вошедших в критерии строгого отбора представительниц прекрасного пола, знавшие дело политработники высоких штабов, оттесняли на вторую ступень конкурсных испытаний. Этих девчонок отправляли в столичные гарнизоны, но в столицы провинций, уездов, где части ограниченного контингента выполняли боевые задачи. Лиха им хватит!

Сереньким «мышкам» – вроде той в короткой юбчонке, достанутся дальние гарнизоны, зарывшиеся в камни у пакистанской границы, пустыни Регистан, подвергавшиеся ежедневным обстрелам реактивными снарядами, с отсутствием элементарных условий проживания женщин. Шахджой, твою мать, например! Калат! Где через пару недель у меня в подчинении окажутся семнадцать интернационалисток от восемнадцати до тридцати, и мне придется планировать боевые действия не только с душманами, но и со взводом красавиц моего гарнизона. Делить, прости меня Господи, женское белье: французское, нижнее, косметику и прочие причиндалы женской атрибутики, что у железобетонного комбата, поверьте, не вызвало игривых эмоций. Разбираться с ними, кто больше получил аппаратуры: «Шарпов», «Панасоников», «Сонье» и прочего хлама, которым завалены ряды и торгующие точки. На войне и таким образом приходилось соответствовать высокому званию батяня-комбат! Война это не только траншеи, атаки и смерть – это жизнь, в которой хлестали эмоции, молодость, задор и желание быть впереди!      

Переночевавшие в апреле 1987 года в ташкентской «пересылке» девчонки, собравшиеся в «Тузеле» для вылета в Афганистан, скорее всего, понимали свое положение в системе интернациональных обязанностей… Тяжелое, незавидное! Но подчеркну – на афганскую войну никого не гнали! Всегда был запасный вариант, устраивающий стороны! Наши «афганки» не были связаны семейными узами на Родине, были свободными, как в Москве, Ленинграде, Витебске, так и в Кабуле, Кундузе и Шинданте. Выбор был только за ними!

Для меня второй заход в Афганистан имел отличительные особенности. Вместо добросовестного конспектирования лекций в академии имени одного из выдающихся полководцев России, мне пришлось постигать военную науку не в учебных аудиториях, а в афганских провинциях Заболь и Логар. Так нужно было Родине! «Родина», в лице начальника политотдела 7-й гвардейской воздушно-десантной дивизии полковника Вышинского, в начале апреля 1987 года вызвала меня в штаб соединения на беседу и, комфортно расположив на воротнике кителя жирные щеки, сказала – надо Марченко! Я ей – «Родине», ответил: «Есть! Твою мать!» и пошел собирать в поход тревожный чемоданчик.

Послышалась команда:

– Строиться!

Старший наряда пограничников зачитал список пассажиров нашего борта, командированных за границу, и буднично пожелал:

– Всего доброго! На посадку!

Группой человек в тридцать мы поднялась на борт до боли знакомого Ила, где экипаж занимал рабочие места.

Зная принцип посадки на борт, я быстренько вскочил на рампу и занял сиденье под иллюминатором. Устроившись, предался размышлениям о перелете за Речку. Именно в эти минуты появилась бодрость, энергия, сбалансировавшие противоречивые процессы, происходившие в подсознанье сомнениями, душевной усталостью.

В свете блекло горевших плафонов грузового отсека, где все еще возились люди, не представлявшие прелестей полета над территорией Афганистана в Ил-76, я увидел растерявшуюся в суматохе девчонку в джинсовой юбочке лет двадцати, на мой взгляд не входившую в число волооких красавиц.

– Давайте сумку под сиденье, барышня, – коснулся я острого локоточка девчушки, хлопавшей глазами на устраивавшихся тут и там пассажиров.

– Не стесняйтесь! Будьте проще! Где сядете – там и ваше место!

– А нам, что? Сидеть на полу? – удивленно вскинула бровки интернационалистка в короткой юбчонке.

– Сидеть на полу, – подтвердил я. – Можете сесть ко мне на колени.

– Нет, уж! Я как-нибудь так!

– Вольному – воля!

Откинувшись на спинку сиденья, мне подумалось, что лучшим решением будет, если уснуть после бессонной ночи в разговорах с родными. Но не тут-то было! Я обратил внимание на груз, зашвартованный у кабины пилотов – на треть отсек был загружен бомбами, ящиками с боеприпасами, реактивными снарядами к БМ-21 и чем-то еще. Центральные сиденья грузовой кабины были убраны под боеукладку, поэтому те, кто оказался резче, вроде меня, устроились на боковых сиденьях, остальным же пришлось располагаться на полу в обнимку с баулами и сумками. «Своей смертью не помрешь!».

Забитый телами и боеприпасами отсек Ила постепенно обретал спокойное равнодушие: смирились с судьбой летевшие по замене офицеры, отдавшись старой мудрости: «Будет день, будет пища», прекратили возиться офицеры мотострелковых и танковых частей ограниченного контингента, возвращавшиеся из отпусков. Не загружая интеллекты именами и фамилиями, они легко обходились междометиями.

– Чего кружку греешь? Наливай!

– Ё… мать-перемать, я уж принял!

– Эй, передай «старлею»!

– «Старлею» хватит, ему в Кандагар лететь!

– Выспится на «пересылке» в Кабуле. Наливай!

– М-м-м… Угу…

В те добрые времена водку гнали не из опилок, как выразил сомнение в песне известный до неприличия Владимир Семенович Высоцкий. Водочка проходила двойную ректификацию, например, «Столичная», первую бутылку которой произвели в конце 1941 года в блокадном Ленинграде. Ее делали из пшенички, хлебушка и пилась она легко и мягко, потому что водичка, употребляемая для ее производства, проходила специальную обработку активированным углем. Испив «проклятой» на финишной прямой перед Афганом, господа офицеры ограниченного контингента выпали на пол под свистящий свист запускаемых турбин.

Партийные и комсомольские работники, чиновники ведомств по отношению к другим категориям интернационалистов вели себя сдержанно. Не напрашивались на знакомства, разговоры, проявляли разумную независимость, не замечая, что вверглись в депрессию, скиснув под неодобрительные взгляды интернационалисток. Что удивительно? Женская половина оказалась более адаптированной к необычным условиям рулившего на старт самолета. Они, словно зверьки, выпустили коготочки, защищая себя, и готовы были перегрызть любому глотку, кто посягнул бы на их территорию.

Сорвавшись с «бетонки», лайнер помчался на сверкавшие отроги Тянь-Шаня. Преодолев притяжение, оторвался от полосы, забираясь выше на величественные пики Памира, полыхавшие в золотистой полоске зари. Распластавшись над искристыми вершинами снежных хребтов, пыхнувших пламенем от первого лучика солнца, языками ледников, скользивших на склонах ущелий, Ильюшин взял курс на Кабул.

Ташкент уплывал за бортом, оставляя в предгорьях прохладу наступавшего утра. Тренированным первым Афганом взглядом я «схватывал» утопавшие в зелени узбекские сёла, мутные воды арыков, нёсших живительную влагу засеянным пшеницей полям. Любовался испещренными сетками водных артерий, орошавших виноградные плантации, бахчевые и другие культуры - вздрогнул от торжественного в динамике голоса командира борта:

– Государственная граница Союза Советских Социалистических Республик!

Вспомнился первый полёт через Речку в декабре 1979-го. Нет! Сейчас ощущение иное – есть пространство войны, в которое окуналась душа, выбивая ресницами дрожь и тревогу. Сердце стучало от воспоминаний, как будто это было вчера. Амударья! Извиваясь течением в излучинах, Речка несла мутные волны к Аральскому морю, размывая крутой афганский берег с пирамидами крон тополей, служивших дехканам стройматериалом и дровами. Их высокие стволы служили для наведения мостов через реки с водой молочных оттенков, переправ, из них сооружались переходы через расщелины. Деревья вырастали из нарезанных весной черенков, которые втыкали в землю, поливали и они тянулись к солнцу, превращаясь в тополиные рощи – «зеленки», доставляя хлопоты советским бойцам при «зачистке» населенных пунктов.

Наплывавший в иллюминатор иссиня-тёмный массив Гиндукуша с шапками вечных снегов и чередой отрогов вытеснял плодородные почвы долин в пустыни Дашти-Марго, Регистана. Взметнувшиеся в лазоревую высь ледниковые пики гордо искрились в лучах восходящего солнца, отражаясь от плато и склонов ущелий, светились палитрой металлов, руд, ископаемых, приведенных в систему таблицей великого химика. Охватывая клешнями отрогов исконные земли хазарейцев, живших в центральных уездах страны, скалистый язык Гиндкуша с водами Гильменда, Фарахруда, Мургаба и Герируда стремился на юго-запад в кипевшую веками размеренную жизнь кишлаков.

Зелень ивняка, тополей и грецких орехов скрывала дувалы, строения из глины, лепившиеся к подошвам скалистых гор, где жители рубили поделочный камень для устройства дорог, террас и жилищ. Земли, сплошь покрытые щебёнкой, не годились для взращивания нужных культур, поэтому склоны хребтов расчищались дехканами и выкладывались камнем, образуя террасы. На них заносилась почва, в которую высаживались культуры, дававшие к осени богатый урожай. Участки плодородной почвы делились межой из плоских камней, впечатляя шурави многоликой сетью неповторимых рисунков в общей картине ландшафта. И всё же русские любопытные умы восхищала механика – система орошения плодородных земель, находившихся выше уровней рек и арыков. Как подать воду вверх по кяризам на каскады террас без помп и насосов? Вот задача для тех, кто любит шарады!  

Образуемые в горном Памире таянием снегов водные ресурсы рвались в поймы ущелий и  бурными потоками летели меж узких расщелин камней и породы в плодородные долины. На равнинах вымывались новые русла, по которым вода бежала в бедламе дувалов, глинобитных домов, где на плоских крышах сушились плоды абрикосов, виноградных гроздей. Живительной влагой наполнялись мандехи, из которых вода по системе кяризов поднималась к полям и террасам, принося жизнь кишлакам. Воспоминаний хватило б на целую жизнь! Все эти годы они жили со мною в ночах, тревожили, поднимали, а теперь возвращались явью – суровой и не забытой.

Неожиданный крен самолета бросил на сидевшего рядом соседа. Оторвавшись от прохлады иллюминатора, я с удивлением огляделся в освещённом зарей грузовом отсеке самолета, загруженного бомбами, ящиками реактивных снарядов. Горстка испуганных девчонок, схватившись ручонками за ремни крепления груза, жалась кучкой друг к другу. Эти-то куда? Или война, выставляя счета, не спрашивала зачем? Почему? Или феей романтики чувств и сладкой негой неизведанного, которое хотелось лизнуть, она улыбалась им взором снисходительной и старшей подруги? Заворожила, привлекая, швырнула их в неизвестность, которую девчонки проклянут под взрывы душманских снарядов.

Объятия войны и женской сути, дающей человеческую жизнь, обернется девчушкам, веривших в доброе нечто, драмой несбывшихся надежд. Станут ли они звёздами или прольются дождём с высоты, мы узнаем позже, многие годы спустя, на ветеранских встречах, вспоминая Афган.

– Садись на мое место, – склонился я к юной девчонке, пытавшейся сделать невозможное – прикрыть короткой юбчонкой то, что кусочком джинсовой материи в положении сидя на полу не прикрывается в принципе.

– А вы?

– К тебе на колени не сяду! Вставай!

Посадив на свое место девчушку, я положил под спину чей-то баул и вытянул между тел затекшие ноги. Пойдет! До посадки в Кабуле оставалось не более тридцати минут, за которые можно было «покимарить». Так и случилось, я не заметил как рубанулся под монотонный шум реактивных турбин и проспал бы, наверное, больше, если бы опять не бросило на спавшего рядом пассажира. «Твою мать! Прибываем!»

Прибывание к месту назначения напрягло не обезумевшими глазами девчонок и части пассажиров, пытавшихся вскочить со своих мест, а неприятным ощущением скользившего по спирали вниз самолета. Пол уходил из-под сидевших на нем пассажиров, создавая впечатление невесомости. Самолет, проваливаясь вниз на Кабульскую долину, сделал крен, которым обрушил на меня сидевшую девчушку, которой я уступил место на боковом сиденье.

– Не волнуйся, я же обещался, что не сяду тебе на колени.

– Что это?

– Ничего особенного, идем на снижение, чтоб не сбили ракетой. Не трясись! Открой рот и сиди!

– Зачем открывать? У меня уши заложило! – взвилась девчонка.

– Потому и заложило, что рот закрыт! Открывай! Давление выровнится и пройдет! А вообще – поднимись и смотри в иллюминатор – лучше будет.  

Я прильнул к иллюминатору с одной стороны, интернациональный элемент женского пола – с другой. Борт по глиссаде выходил на Кабульский аэропорт, закрытый мглой пыли и смога. Проносившиеся кварталы столицы рябили пестротой рядов, меж которых сновали толпы людей в широких одеждах. Знакомая картина восточного базара: предлагали, брали, отвергали, улыбались, сходились в цене – покупали и торопились дальше, довольные древней традицией купли-продажи. В эти минуты восторг озарял почерневшие лица продавцов, торговавших немыслимым ассортиментом товаров.

– Смотри! Понравится!

Я уступил девчонке место у иллюминатора и, вытянув из-под скамейки вещи, приготовился к посадке борта. Притихшие, взволнованные пассажиры, озираясь, пытались понять, что же происходит с самолетом, падавшего с огромной скоростью вниз. Приподнялись отпускники, «въезжая» в обстановку после возлияний на «пересылке», зашевелились «заменщики», которых ожидали скалистые горы, пустыни, Чарикараская «зелёнка» перед Салангом и входом в Паджшер. Ну как, ребята? Ничего? Оглядимся, оценим, посмотрим, что там изменилось в последние годы! Опыт показных учений и сборов, где вы «ковали» штабную культуру и командирскую «зрелость», здесь не пройдут! Эх, то ли ещё будет! Партийно-комсомольский актив с посеревшими лицами еще при взлете в «Тузеле» отдал себя воле судьбы. Эти не пропадут, адаптируются и займут нишу в советнических аппаратах по направлениям. Выживут.  

Третий вираж и выход борта на полосу. Оттиснув немного девчонку, я глянул в иллюминатор и обомлел – «Черная гора» наплывала по курсу захода. Выскочив из-за ее вершины, к нам пристроилась пара «двадцать четвёртых», хлестанув горстью тепловых ловушек. Прикрывая огромный Ил корпусами своих машин, экипажи боевых «вертушек» повели нас к полосе, страхуя на посадке от возможных пусков зенитных ракет. Взревевшие реверсы заднего хода возвестили о благополучном прибытии в Кабул. Под свист жужжавших турбин самолет катился по рулежной дорожке к аэродромному комплексу, возле которого суетились встречавшие нас представители частей - «купцы», улетавшие в отпуск «афганцы». Это было другое измерение – параллельный мир войны!

 

 

 

Глава 2

 

103-я гвардейская воздушно-десантная дивизия

  в событиях 1987 года в Афганистане

 

Раскалённым зноем пахнуло в открытую рампу. «Здесь вам не равнина, здесь климат иной!», – хотелось крикнуть словами Высоцкого, но это ещё ничего! Керосиновая гарь вперемешку с пылью ворвалась в самолёт и часть пассажиров охнула. Впрочем, о чём говорить? О слабых и сильных? Мужчинах и женщинах, оказавшихся на равных на войне? Девчонки ещё не знали, что из окон своих модулей они ежедневно будут смотреть на сложенные у медсанбата гробы, махать мальчишкам, сидевшим на пыльной броне, уходившей на боевые в Кунар и Панджшерский разлом. Они многое переживут, сместив предпочтения в русло реальной действительности, окружавшей их за операционными столами, прилавками магазинов и везде, где им придется служить на войне наравне с мужчинами.  

Оглядевшись по сторонам – улыбнулся! Обведённый контуром горизонта кряж открылся заострённым пиком Ходжа-Бугра и более пологой – Ходжа-Раваш. Видение оказалось настолько близким, что всколыхнуло, заворожило ворохом воспоминаний о первом Афгане, оставившем в памяти впечатления начала войны…

С минарета слышался усиленный динамиком голос муллы – азан – призыв к намазу. Ничего не изменилось у правоверных за эти несколько лет… Запах, запах, характерный восточному укладу чего-то жареного, скворчащего в бараньем жиру…

– Эй, барышня, – окликнул я попутчицу в короткой юбчонке. – Не стойте здесь! Видите пузатого полковника в камуфляже и темных очках?

– Это вон тот, что ли? – доверчиво уточнила девчушка.

– Тот! Тот! Подходите к нему и смело говорите, что вы очень хотите остаться в Кабуле. Соврите, мол, брат у вас служил в десанте, вы давно мечтали пойти по его стопам. Что-нибудь придумайте.

– А это важно?

– Еще как важно!

Курносо-конопатое создание, шмыгнув обгорелым в Ташкенте носиком, пошло навстречу судьбе. «Интересно, сработает?» – думал я, наблюдая за девчушкой, подрулившей к холеному специалисту «покупательской» команды. «Смотри-ка? Получилось!». Полковник показал новоиспеченной интернационалистке на стоявшую невдалеке машину. Повернувшись в мою сторону, она взмахнула ручонкой, и побежала в указанном «покупателем» направлении. «Хоть одной помог нечаянным советом. Потом оценит!». Проявит резкость - устроится в столовой штаба армии, на худой конец – в базовом городке 103-й гвардейской, где и условия приличные, и есть возможность прошвырнуться по кабульским рядам и базарам. Снимать внимание изголодавшихся на войне интернационалистов. О-о-о…

Выйти на помощников коменданта Кабула, их заместителей, на замов – замов, начальников патрулей с шустрым характером – не хитрое дело. Так что заявка на приличное пребывание в зоне боевых действий девчушкой сделана. Оказалась не без способностей очаровывать мужчин, если уж вокруг пальца обвела матерого, судя по роже, специалиста конкурсных отборов. Сейчас, вероятно, «чирикает» с водителем транспортного «Урала» - присмотрится, адаптируется и вперед!

Остальные представительницы женского пола, с более яркой и привлекательной внешностью, топтались на раскаленной бетонке аэродрома, зажимая уши от взлетавшей пары «грачей» - СУ-25 с полной бомбовой нагрузкой. Им на округ Хост, где отработают бомбо-штурмовым ударом по боевому крылу племени джардан, отказавшегося от мирных переговоров с командованием советских войск по деблокированию транспортной магистрали.

         Прибывшие из отпусков господа офицеры, ступив на раскаленные плиты Кабульского аэродрома, кучкой двинулись по обочине рулежной дорожки к пересыльному пункту. Едва передвигая ногамии после бурных возлияний в Ташкенте, вероятно, размышляли над способами быстрого возвращения в строй. Ничего в таких случаях, кроме дедовской методики, не поможет и ничто не может быть мудрее народной поговорки: Клин вышибают клином. Я верил в этих парней и не сомневался в уже принятом ими решении по благополучному выходу из отпускного виража.

         Партийно-комсомольских чинуш встретили представители аппаратов своих направлений на черных «буржуинских» «Мерседесах». Обменявшись приветствиями, помогли загрузить чемоданы с непосильно нажитым скарбом и лихо, развернувшись, рванули в резиденции с навесными садами и кондиционерами.

      Младший командный состав срочной службы, прибывший из учебных подразделений, выстроился по соединениям ограниченного контингента. С ним по списочному составу разбирались представители кадровых служб дивизий и отдельных частей. Мальчишки, совсем мальчишки! Хлопали удивленными глазенками, глядя на снежные пики вершин, сверкавшие в утренних лучах раскаленного солнца. Я уж было направился к машинам, рассчитывая добраться до штаба дивизии, как услышал команду представителя одной из частей, построившего сержантов:

– Товарищи, вольно!

Форма поданной команды, воинское звание – подполковник выдавали в нем работника политотдела мотострелковой дивизии, решившего ввести в обстановку молодых командиров.

– Вы прибыли в расположение Кабульского гарнизона, где дислоцируются части и соединения ограниченного контингента, – продолжил политотделец. – Я хочу, товарищи, чтобы вы меня правильно поняли. Буду говорить без прикрас и оговорок – вы прибыли на войну, где убивают, калечат, несут службу на заставах в сложных условиях. Вам предстоит участвовать в боевых действиях против вооруженных формирований душманского сопротивления, где нет места слабости духа, нытью и недобросовестному отношению к исполнению воинского долга.  

         Очередная пара «грачей» рванула на взлет, заглушив слова политработника ревом реактивных двигателей. Оторвавшись от земли, они левым виражом ушли на город и где-то там, развернувшись, пойдут на юго-восток – Хост, где со слов отпускников уже несколько месяцев советские войска несли потери!

– И последнее, товарищи! – подытожил подполковник мотострелковой дивизии. – Кто чувствует, что не готов к участию в боевых действиях, кто сомневается в собственных силах или имеет другие причины, прошу выйти из строя. Мы оформим документы, и вы вернетесь в Союз, где дослужите во внутренних округах нашей Родины. Никто вас не упрекнет, товарищи! Прошу указанным категориям - выйти из строя.

Меня заинтересовала интрига, предложенная политработником. Выбрав позицию между остановившимся бортом и двухшереножным строем молодых сержантов, взвешивающих все «за» и «против», я наблюдал за реакцией. Им предстояло сделать жизненный выбор, может быть – между жизнью и смертью. Выйдет ли кто-нибудь из строя? Сломится в последний момент или все, как один, шагнут в мужество? Выбор сделан! Строй не шелохнулся!

«Молодцы!» – аплодировал я сжатым вверх кулаком из-за спины подполковника. «Молодцы!». Политработник с невозмутимым видом подал команду:

– К машине!

Сержанты кинулись к «Уралам», выстроившись сзади машин в колонну по два. Я подошел к подполковнику, показавшемуся мне симпатичным и довольно либеральным офицером:

– Здравия желаю, товарищ подполковник! Вы через 103-ю едите?

– Да. Заскочу на минутку.

– Не подбросите?

– Чего нет? Садитесь в кабину! Пообщаемся!

– Спасибо!

Убедившись, что молодое пополнение расположилось в кузове в соответствии с мерами безопасности, подполковник, назначив старшего, кивнул:

– Поехали, майор!

Проскочив мимо центрального терминала Кабульского аэропорта, мы выехали на дорогу, ведущую к военному городку дивизии.

– Вы из 108-й? – спросил я, как мне показалось, представителя известного в Афганистане соединения.

– Из армии, – улыбнулся подполковник. – А вы на замену прибыли?

– На замену. Меня заменили в декабре 1981-го, я меняю в апреле 1987-го. Вот такая чехарда получается!

– По второму выходит?

– Угу!

– Есть у нас такие ребята. Аушев, например! Вам еще хватит войны – конца и края не видно!

– М-да. А что большое начальство говорит?

– А что оно? Начальство! Прокатится Варенников с адъютантом в «Мерседесе», понавтыкает всем за неубранную территорию, хлебнет молочка свеженького и разбор полетов.

– Достается?

– Достается! Вон намедни член совета округа был! Ну, и что? Призвал яркими лозунгами к разгрому душманских формирований и выпорол за потери! Поснимал с должностей нормальных офицеров! А-а-а! – отмахнулся подполковник. – Что творится!

– Лозунги в моде! Вы бы их в Союзе послушали! И плюрализм мнений! И ускорение! И безалкогольные свадьбы!

– А хрен ему на воротник не надо? – повернулся ко мне офицер.

– Что ему надо – никто не знает и понять не может, куда идем! Меня поразила нищета московских магазинов, очереди, сам-то я служу в Литве, там – ничего, нормально! Но в столице?..

– Довели, уроды, страну! Толи еще будет?

Мне все больше нравился пехотный офицер, имевший точку зрения, отличную от версии, тиражируемой в газетах, телевидении и партийных собраниях.

– Вон Миша Лещинский – ввалит стаканину и несет херню по «телеку» на фоне свалки разбитой техники, не выезжая в районы боевых действий. И сходит! Народ верит в Союзе! Верно, говорю?  

– Слушает!

– Вот и я об этом! А что остается? Закончить этот бардак и домой! Мне осталось немного! Разберусь с молодежью и на дембель! Свое выслужил. А «подлещикам», что в кузове – достанется!

При въезде в запретную зону военного городка, вооруженный наряд во главе с офицером, проверив документы у старшего, впустил машины на базовую территорию 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии.

– Спасибо за беседу, товарищ подполковник! Кое-чему вразумили!

– Не за что, майор! Счастливо бывать! Мне в медсанбат заехать надо, с дружком проститься!

– А почему не в политотдел?

Подполковник вытаращил глаза.

– Я медик, брат.

– А-а-а – растерялся я… Удачи и возвращения домой!

Подполковник кивнув, хлопнул дверцей кабины и скрылся вместе с машиной в поднятой «Хоттабычем» пыли.

Нюха совсем не осталось – медика принял за политработника. Дисквалифицировался!

Приехали!

  Я вылез из машины и остолбенел. «Твою мать! Настоящий город!».

– Спасибо, брат!

– Не за что! Вон штаб дивизии!

Подполковник показал, где находится штаб соединения и, козырнув, поехал выполнять порученные ему обязанности. «Вперед, Валера! Выбирать не приходится!».

– Товарищ гвардии полковник, гвардии майор Марченко для дальнейшего прохождения службы прибыл, – отрапортовал я начальнику штаба дивизии полковнику Пурину – моему командиру полка в Алитусе.

Улыбавшийся Владимир Николаевич приобнял за плечи стоявшего навытяжку комбата, с которого, помнится, снимал «стружку» и учил командирской работе на картах, учениях, занятиях.

– Здравствуй, здравствуй, Марченко!

Добродушные глаза Владимира Николаевича искрились тёплой улыбкой.

– Как добрался?

– В порядке, товарищ полковник! Я не один – Шевцов, Гончаров со мной, так что – нашему полку прибыло.

– Знаю, знаю! Читал приказ.

Пурин пригласил за стол, заваленный документами и крупной картой – планом Кабула.

– А вы не изменились, товарищ полковник!

Я оценил подтянутую в портупее и повседневном кителе фигуру начальника штаба.

– Да, я ничего, завершаю свою эпопею – осталось начать и кончить. Развяжемся с Хостом и можно домой.

Последняя фраза, сказанная с болью, отразила внутреннее состояние начальника штаба, видимо, переживаемое последнее время. Боевые операции следовали одна за другой и не приносили ощущения успеха, достижения поставленных целей в уничтожении формирований противника. Мне была неизвестна обстановка в афганских событиях за последние несколько лет, ее не доводили соединениям воздушно-десантных войск, живших по планам мирной учёбы, но я заслушивал, прибывших по замене в батальон офицеров и общей информацией владел.      

С Владимиром Николаевичем вспомнили Алитус, общих знакомых по служебе в период его командования полком, обстановку, сложившуюся после его ухода в 1985 году в Афганистан. Всё это, безусловно, вызвало приятные воспоминания о настоящей боевой подготовке, поставленной им в одном из передовых полков Воздушно-десантных войск. И приступили к делу:

– Значит, так, Марченко, меняешь Борисова! Шахджой! Твой друг заждался, рвётся в академию, да и надо почитать буквари!

Пурин с прищуром оценивал мою реакцию по принятому решению, вероятно, догадываясь о терзавших меня чувствах.

– Я готов, товарищ полковник.

– Это хорошо, что готов! Не стыдно признаться: отдельный гарнизон, около полутора тысяч человек личного состава частей и подразделений, смешанная вертолётная эскадрилья, гаубичная батарея … «Ни …чего себе! – подумалось, – лихо!»

– Это не всё! – усмехнулся Владимир Николаевич, давая возможность «переварить» информацию.

– Батальон поделен на две части. В Калате, центре провинции Заболь, находится усиленная артиллерией 7-я рота Смирнова. Помнишь, был у Борисова ротный?

– Так точно!

– Подразделение составляет отдельную часть гарнизона с приданными батареями – реактивной БМ-21 и гаубичной. Общее руководство осуществляет заместитель Борисова – Бортников.

– Судя по наличию приданных средств, у Калата особая задача, товарищ полковник?

– Особая! – еще больше прищурился начальник штаба.

Он подошёл к карте, висевшей на боковой стенке маленького конференц-зала, и отточенной указкой сдвинул синюю шторку.

– В этом, Марченко, и заключается суть! В Калате дислоцируются разведывательные центры – КГБ и ГРУ, добывающие информацию о моджахедах, караванах, визуальной и агентурной разведке противника. Первые работают в основном на Москву, вторые должны сопровождать действия спецназа в Шахджое – базовом гарнизоне, но реально из этой затеи ничего не получается.

– Замысел сильный, товарищ полковник! А что не получается?

– Видишь ли, Борисов докладывает, что «гэрэушная» разведка практически не работает, не дает стоящей информации «спецам» и спецназ далек от задач, которые на него возлагаются. Валят друг на друга, а воз и ныне там!

Прикурив сигарету от шикарной зажигалки, Пурин развивал тему:

– Артиллерии Калата отводится роль прикрытия разведывательной деятельности оперточек и гарнизона, в случае необходимости – поддержки «зеленых» в проведении ими частных операций. Такое случается. Это в общих чертах.

– Понял!

– Реально, – продолжил Пурин, – информации, заслуживающей внимания и получаемой «бородатыми» от местного населения, практически нет. Доклады Борисова свидетельствуют об отсутствии успехов тамошнего спецназа – потери следуют за потерями, а результаты не стоят выеденного яйца. «Спецы» обвиняют агентурную разведку в недостоверной и недостаточной информации, а резидент ГРУ валит на «спецов», что, мол, они не умеют работать по реализации полученной ими информации. Понимаешь, что это значит?

– Так точно! Догадываюсь!

Вскочив, я принял положение «смирно».

– Сиди, – отмахнулся Владимир Николаевич, – это значит, решения принимаешь аккуратно, не торопясь! Не гони! У них регулярная связь с Москвой, если что и тебя зацепят. Сдадут! В этих богадельнях такие правила игры.

– Понял, товарищ полковник! А «бородатые»?..

Пурин улыбнулся, понимая недоумение в моём вопросе.

– Это «гэрэушники» разведцентра, отрастившие для маскировки бороды, вроде анекдота про страуса, спрятавшего голову… в одном место. Их там каждая собака знает, а они «секретятся».

«Знакомая картина!» – подумал я, вспомнив полковника ГРУ на сборах офицеров запаса спецназа.

– Следующий момент…

Вытерев солдатским платочком довольно облысевший и блестевший лоб, начальник штаба продолжил:

– Шахджой и Калат – мрачные места, прижатые полупустыней к пакистанской границе, откуда идут множество караванных путей, позволявших противнику аккумулировать большое количество оружия и боеприпасов. Только представь: в течение суток на позиции гарнизонов падает свыше двухсот реактивных снарядов, причём, с фосфорной начинкой. И все бы ничего – пообвыклись, но караваны идут в Сурхоган, оплот душманских формирований в провинции Заболь. С этого укрепрайона моджахеды муллы Мадата – духовного лидера и полевого командира, ведут активные боевые операции. С ними и будешь воевать!

Последней фразой начальник штаба дивизии придал ключевое значение моей дальнейшей командирской деятельности – озноб коснулся лопаток, я невольно передёрнул плечами.

Прикурив очередную сигарету, Владимир Николаевич кивнул:

– Давай к карте – смотри: между Калатом и Шахджоем кусок территории в 100 километров, контролируемый непримиримой вооруженной оппозицией – злой, агрессивной. Подчёркиваю, Марченко – непримиримой и агрессивной! Другой там не бывает – боевые пуштунские племена!

– Понял, товарищ полковник!

– Следовательно, на тебя ложится ответственность прикрытия и обороны вверенного тебе гарнизона. Не торопись, оглядись! Исследуй разведкой всевозможные подходы к базовому лагерю. Обрати особое внимание на пойму реки Тарнакруд, имеющей высокие, крутые берега, покрытые «зелёнкой» – хорошие подходы со стороны Калата и Шахджоя.

– Есть!

– С командирами частей и подразделений, входящих в состав гарнизона «Шахджой», отладишь взаимодействие по боевому обеспечению войск! Ни в коем случае не поддаваться на провокации командования «спецов» в части разделения полномочий. Ты – для всех начальник! У Борисова не сложились отношения с … как его там… Нечитайло, что ли? Командиром батальона «спецов». Кляузы идут за кляузами.

– Понял, товарищ полковник! Учитывая структуру «Шахджоя», каков порядок подчинённости?

– Есть особенности, Марченко. В любой момент на тебя может выйти начальник штаба армии или кто-нибудь из заместителей командующего. Не смущайся! Как учили – чёткий доклад обстановки, решение по ней и сообщение на ЦБУ (центр боевого управления) дивизии.

– А насколько устойчива связь с гарнизонами?

– По КВ – нормальная, но используй переговорные таблицы – «духи» нас слушают и ловят на промахах. По необходимости используй «вертушки», заодно и подкинешь в Калат что-нибудь из боеприпасов и продовольствия. А так, – Владимир Николаевич вздохнул, – армейская операция с проводкой колонны в Шахджой – 360 километров и, если позволяет обстановка, запускаем «ниточку» из Кандагара. Здесь расстояние – 190 километров, но этот отрезок пути нашпигован минами и фугасами.

Я кивнул, вникая в задачи батальона, разбросанного в непосредственной близости от Пакистана.

– Понял! Ключевая роль группировки «Шахджой» в настоящий момент?

Пурин присел.

– У нас одна задача, Марченко – бить противника, караваны и сохранить людей! До пакистанской границы всего-то 80 километров полупустыни, а вдоль неё куча перевалочных баз, плюс – мощнейший укрепрайон, отвечающий за проводку караванов с оружием, минами, реактивными снарядами. «Духи» ночами ведут по пустыне и солончакам колонны на «Симургах», «Мерседесах» – и никаких делов. Из этого вытекает задача – бить противника всеми имеющимися средствами!

– Опыт есть, товарищ полковник…

– Знаю! Поэтому и посылаю туда!

Владимир Николаевич достал очередную сигарету.

– Ещё не закончился Хост – большие потери, переговоры со старейшинами племени джардан не имеют успеха, а главное перспектив… Дорогу разблокировали, а дальше? И надолго ли? Нужен результат – требуют свыше, и людей сохранить! Понимаешь?

– Так точно!

– У Борисова получилось… Вот такая «петрушка» получается, дорогой комбат.

Повисшая пауза подчёркивала серьёзность ситуации, требующей особого внимания.

– Ясно, товарищ полковник.

– Теперь о ближайших задачах! На 317-й полк пришёл новый командир – Коновалов. Вместе с ним полетите в Кандагар, оттуда – в Шахджой. С фронтовой авиацией проработаем операцию обеспечения коридора пролёта, по которому проскочат «вертушки» – на них вы и полетите. Сейчас лунные ночи – собьют, поэтому выдержим паузу, а пока вникай, адаптируйся.

– Понял!

– Примешь гарнизон и закручивай «гайки» – не кокетничай, не церемонься! Никакой раскачки! Батальон в дивизии на третьем месте, твоя задача – сделать первым!

– Есть, товарищ полковник!

– И вот ещё что…

Начальник штаба, подыскивая слова, притушил сигарету.

– У Борисова острые отношения с тамошним «особистом», будь аккуратней. Сам понимаешь, он информирует по своей линии даже о том, что его не касается, тем не менее…

– Я понял, товарищ полковник.

– Твой Коваленко в рембате – сходи к нему, у них хорошая баня, с дороги остынешь. Одним словом, я верю в тебя, комбат! Удачи!

Прищурившись в улыбке, Владимир Николаевич сжал мою руку и напутствовал как старший товарищ:

– Опыт у тебя огромный: один Афган за спиной, да ещё и в разведке, три года комбатом – справишься!

– Не подведу, товарищ полковник!

– Знаю! Вы у меня с Борисовым и Серебряковым были толковыми комбатами! Кстати, Василий Серебряков здесь в 345-м – в Анаве.

– Приятно слышать, товарищ полковник, я у Серебрякова и Борисова перенимал опыт командования батальоном.

– Может и свидитесь!

Представление командованию дивизии закончилось. Я вышел из штабного модуля и окунулся в пекло полуденного зноя, пропахшего пылью и керосиновой гарью работавшего на полную мощь Кабульского аэродрома.

Дорогу к «пересылке» едва узнавал по направлению на Паймунар – ничего не осталось от цементирующей грязи начала 80-х. Нет и палаток медсанбата подполковника Русанова – исчезли, на их месте вырос городок модулей. Вряд ли что-то напоминало хлебозавод, где «угощались» дрожжами любители не очень крепких, но весело «игравших» напитков.

«Пересылка»… В неё стекались потоки людей прилетавших из Союза в Кабул и наоборот – улетавших домой. Здесь ломалось сознанье, представление о войне и мире, она так же изменилась – не узнать той лачуги, в которой ютилась раньше братва. И разведчики живут в несравненно лучших условиях, чем мы, открывая в старых палатках кровавый Афган под гул горящих «Поларисов».

«Литерную» стоянку узнал по «припарковавшейся» на ней белоснежной «Тушке», доставившей важную персону с подмосковного «Чкаловского». Вытянутая форма пассажирского лайнера не вязалась с агрессивной боевой авиацией, взлетавшей бомбить кишлаки и районы скопления «духов». Ещё один объект, разбежавшись, вонзился в закрытое смогом афганское небо, через который можно смотреть на белое солнце, как если бы ночью любоваться луной. «Боинг» «Индиан эйрлайнс», после короткого и стремительно разбега, распластавшись в крутом вираже, уходил на снежный Пагман.

Ноги несли меня к «литерной», где в декабре 1981-го нас, офицеров первой замены, шмонала «политотдельская» п…братия. Разбитая техникой площадка с едва заметной полоской отделяла южную сторону «рулёжки» аэродрома от стоянки, получившей название «литерной». На ней разведчики охраняли правительственные самолёты политических и военных деятелей. «Вот я и вернулся!» – вглядывался я в контуры Ходжа-Бугра и Ходжа-Раваш, где мы, офицеры, тренировали разведчиков 80-й отдельной… Пригодилось, живыми вернулись домой.

Афган принимал в объятия специфичным кисло-приторным запахом, вызывавшим тошнотворный рефлекс от пропахших заразой глинобитных строений, видневшихся по периметру лагеря. Меж узких и разбитых проулков лениво стекали фекалии, атакуемые скоплением отъевшихся мух. Афган, он и есть – Афган, живший по законам столетий и глазами белесых старейшин равнодушно глядевших на возню шурави.

Скинув китель на левую руку, вытер испарину. Огляделся – базу дивизии не узнать. За пять лет, прошедших с первой замены, изменилось многое, начиная с палаток в непролазной грязи, засасывающей разбитые кирзачи, до быта и жизни солдатских казарм. И пыли вроде бы меньше стало! Марево стелилось к северному хребту, разделяемого перевалами Дехкепак, Ходжа-Бугра, Паймунар и поднималось выше – к снежной гряде, охватившей столицу Афганистана с запада, где раскинулись густонаселённые районы Кабула: Хайрхана, Хайрханамена, Каланаджар. Мелким песком закрыло Вазирабад, пёстрые кварталы которого виднелись юго-западнее аэропорта, охватывая междолинное пространство жилых районов Сейидабада, Шерпура, Шашдарака, Симитханы и Шахри Нау. Горячий воздух поднимал над городом пелену белесого смога, закрывая солнце, палившее нещадным зноем. Сейчас к броне не дай Бог прикоснуться – получишь ожог, болезненно заживающий долгое время.

Возле «пересылки» несколько афганцев в манджамах – традиционных одеждах с кучкой чумазых бачат предлагали офицерам сигареты, чай, зелёный насвай – могли всунуть и чарз, шароп. Торгаши с пелёнок!

– Инджибио, бача (иди сюда, парень), – крикнул я пацанёнку в блестящей тюбетейке.

Подскочивший подросток залопотал, довольный вниманием шурави.

– Фарси на фамиди (по фарси не понимаю), – усмехнулся я огольцу и протянул ему банку со «Шпротами», которую привёз из Алитуса.

– Бисьёр ташакур (большое спасибо), – ещё больше обрадовался чихнувший от удовольствия пацан:

– Альхамду лилляхи! (Слава Аллаху!).

– Аярхамина Аллаху! (Пусть тебе будет милость Аллаха!), – произнёс стоявший рядом офицер афганской армии и потрепал бачонка за грязный вихор.

– Иншаа Аллах! (Если Бог даст!).

– Он очень рад, товарищ, – улыбнулся мне офицер.

– Спасибо! Вы говорите по-русски?

– Да, я тарджимон – переводчик, учился в Москве в «Патрис Лумумбе».

– Очень приятно.

Мы пожали руки и пожелали друг другу всего самого наилучшего.

«Ну, что ж, – подумал я, – адаптируюсь в режиме практических действий». И пошёл по вымощенной мраморной крошкой дорожке к штабу дивизии. «Неужели берут в том же самом карьере, где сложили головы наши бойцы?» – глядел я на отрассированные камнем проходы. Помнится, мы тогда чётко сработали, отомстив «духовской» твари кишлака Тарахейль, забросав их гранатами в пещерах карьера и добив ножами… Отомстили «духам», надругавшимся над телами безоружных солдат.

– Где у вас рембат? – спросил я шустрого «вояку» в застиранной хлоркой «хэбэшке».

– А вон, товарищ майор, за курилкой – налево, – указал прапорщик на сидевших невдалеке офицеров, обернувшихся в мою сторону, разглядывая чистенького в повседневной форме офицера.

И вдруг неожиданное:

– Григорич! Куда? В Афган? Ха-ха-ха…

Отделившись от куривших офицеров, ко мне подбежал Вовка Тенигин, схватив в объятья.

– Как? По второму разу? А я думал, ты в академии!

– А где я сейчас, Вовка? Разве не в ней?

И мы засмеялись весёлым смехом, как когда-то в Каунасе на разведывательных выходах и неформальных встречах в пивных заведениях.

– Как же так, Валер? В твоём полку и по первому разу не все побывали, а ты второй «зарулил»?

– Бывает, Володя…

– Ладно, расскажешь. Сейчас куда?

– Ищу рембат, отдать «передачку».

– Успеешь. Давай в модуль – что-нибудь придумаем и поговорим.

– Веди! Махнём по единой!

– Так, это ж другой разговор! Помнишь Каунас? Подвальчик в убежище?

– Это когда с «Бейзером» опились «Шампанского»?

– Ха-ха-ха… По-о-омнишь! А Казлу Руду, где по лесу гоняли косуль на шашлык?

– Помню…

– А помнишь, ты зарылся от выстрела в снег, а мы с Бобковым давились со смеха.

– Было…

– А «Продольный»? Помнишь Подольного Славу – травил анекдоты про Изю и Мойшу?

– Ещё бы!..

Вспоминая нашу удивительную службу в разведке 108-го гвардейского, мы ввалились к Тенигину в комнату и чокнулись за встречу на выжженной афганской земле.

– А-а-а, литовские напитки забыл.

Я рассмеялся над Вовкой, смаковавшего во рту хороший глоточек «Дайнавы». Напиток литовских богов легко прокатился и Тенигин взвыл от удовольствия:

– Эх, пивка бы жбанчик…

– Под свиные ножки с ушками в горшочках, тушёные в горошке?

– Не издевайся, Григорич, – багровея, вскричал Володька.

– Ладно, будем!

Перехватили колбаской вторую и начали неспешный разговор друзей, прекрасно знавших и понимавших друг друга.

– Всё-таки расскажи, как ты здесь очутился?

Хмыкнув в который раз, я, не лукавя, сказал:

– Как у нас бывает, Володь, «чепок» перечеркнул мои академические амбиции. Вот я и здесь!

– Да… Ты, похоже, в Шахджое Славку Борисова меняешь?

– Ну, да!

– Достанется тебе!

– Ладно уж, чему бывать, того не миновать.

– Всё так, – усмехнулся Вовка, – но в Шахджое горячо, очень! Пару раз ходил с колонной до Калата – обалдеть!

– Ничего не поделаешь – только от Пурина – цели определены, задачи поставлены.

Налили третий, встали

– Будем…

– А знаешь, Валер, два года пролетели не заметно. Всё время «оператором»: карты, схемы, бланки, графики. Сейчас любую вводную накидаю на карте – залюбуешься.

– Не сомневаюсь. А в целом обстановка?

– Хренова-то, Валер. Про Хост, я думаю, Пурин тебе рассказал… Ну, и что? Положили людей, а во имя чего? Подыгрываем капризам Наджиба. Сорбозы воевать не могут, да и не рвутся в бой – приходится гнать перед собой.

Посидели, помолчали.

– Дела у вас.

– Опять же, – заводился Вовка, багровея лицом, – давайте результаты – требует армия, Генеральный штаб! Снимают головы за потери. И как скажи мне воевать? Вот и получается: воевать – не воюем, а потери кругом. В общем, разберёшься.

Выплеснули по кружкам остатки напитка, помолчали.

– Ладно, ещё поговорим. Через час собирает Пурин – оценим в нашей зоне обстановку, а ты отдыхай, или лучше сбегай в рембат и отдай «передачку» – вечером встретимся.

– Хорошо, Володя, я отнесу «тормозок» своему «комсомольцу», ополоснусь и к тебе.

– Идёт!

– Давай!

На том и расстались, я – в рембат, Вовка – в штаб дивизии вникать в оперативную обстановку.

Модуль ремонтно-восстановительного батальона находился по соседству, я отыскал Коваленко – обнялись. Глаза Николая повлажнели, когда вручил ему пакет от его Катюши – проняло хохла, расчувствовался.

– Ну и как тут «афганские революционеры» воюют, Николай? «Духи» не обижают?

– Не спрашивайте, товарищ майор, всякое бывает! – сбивчивой скороговоркой отмахнулся секретарь комитета комсомола моего батальона в Алитусе.

– Вот! То-то и оно! А сколько я вас с Юнацким и Славгородским воспитывал? – Летать «нызенько-нызенько»… А вы? Где теперь Юнацкий, Славгородский? И где Коваленко?

В поведении Николая не чувствовалось удручённости, и за эти месяцы, вероятно, обвыкся к специфике батальона, и служба шла своим чередом.

– Ну, во-первых, от Катюши и детей – приветы и наилучшие пожелания. Живы, здоровы, всё у них в порядке – не волнуйся. Во-вторых, со мной прилетел Гончаров. Не знаю, куда-то запропастился, но не потеряетесь и друг друга найдёте. Вы вроде бы дружили в Алитусе?

– Да, были в нормальных отношениях.

– Дети оканчивают школу, – продолжил я, – скоро каникулы. Катерина с моей Натальей вечерами чаёвничают, ведут женские беседы. В общем, в порядке. Сам-то как? Полгода уже?

– Притёрся.

– Угу!

– Вот и хорошо! А я, прямо беда, – с непривычки потёк, что у вас с банькой? Пурин посоветовал у вас ополоснуться.

– Придумаем, пойдём, познакомлю с комбатом.

С командиром рембата нам встречаться не приходилось  – познакомились, поговорили о технике, вооружении, о материально-техническом обеспечении рейдов. В баню комбат не пошёл – дела, а мы с Коваленко двинулись к обшитой из снарядных ящиков бане. Представилась возможность оценить это сокровище с бассейном, парилкой и «греческим» залом – красиво жить не запретишь, как говориться!

К вечеру встретились с Тенигиным, хорошо посидели с Володей и проговорили до полуночи, а утром следующего дня Вовка проводил меня на «попутке» в 317-й полк. Тепло распрощавшись, пожелали друг другу всего самого доброго. Следующая наша встреча состоялась через много лет в Рязани, в 1998 году – на 20-летии 97-го выпуска воздушно-десантного училища. Она была не менее тёплой и незабываемой…

 

Глава 3

 

317-й гвардейский парашютно-десантный полк

103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии

 

В запылённом кузове «шестьдесят шестой» с притороченным кверху тентом разместились офицеры, прапорщики, возвращавшиеся в полк из штаба дивизии. Присев у края скамейки, я любовался Кабулом – восхитительной столицей Афганистана с глинобитными лачугами и коттеджами из камня с синеватым отливом, в которых жили не самые бедные люди. Застройка жилого массива тянулась причудливой мозаикой по обеим сторонам трассы от аэропорта до кварталов огромного города.

Перекресток района Шашдарак Кабула регулировал «гаишник» в фуражке со вскинутой тульей и белым верхом. Оскалившись при появлении шурави, мастерски взмахнул регулировочным жезлом, пропустив нашу машину в контролируемую силами безопасности зону президентского дворца Дилькуша, где дислоцировался 317-й гвардейский парашютно-десантный полк 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Удивительный уголок восточной столицы, где можно изучать историю Афганистана с древнейших времён.

Дальше шумели базары проспекта Майванд, забитые товарами из Индии, Пакистана, Поднебесной, стран юго-восточной Азии. Чего здесь только не было! Ряды дубленок, японских стереосистем, джинсовых наборов, батников, косметики, часов известных фирм, платков, панбархата, велюра! Ни за что это не пересмотреть за месяц, год и удовлетвориться разнообразием товарного ассортимента.

Машина остановилась перед охраной дворца, состоявшей из личного состава 2-го парашютно-десантного батальона, одетого в форму афганских сорбозов. Забавно гляделись в ней славянские лица солдат – уроженцев Рязанской, Калужской, Курской и других областей Советского Союза, которым выдалась честь служить в охране объекта №1 – резиденции президента Афганистана Наджибуллы.

Здесь же у арки стояли вооружённые гвардейцы афганской армии, имевшие отличительные красные полосы на форме и головных уборах. Рексы! Дрищ! (Стой!). И штык автомата у горла. Дернулся, шаг в сторону – бьют на поражение! Мне это помнилось с первого Афгана, когда с дивизионными разведчиками охранял резиденцию Маршала Советского Союза С.Л.Соколова и сопровождал военачальника в его поездках по Афганистану. Башню кубической формы венчал государственный флаг.

Дежурный по полку офицер подсказал мне, как лучше найти командира полка подполковника Коновалова, чтобы представиться ему о прибытии для дальнейшего прохождения службы. Он отправил меня на ЦБУ (центр боевого управления), уточнив, что командир только что сам прибыл по замене и вникал в обстановку. Вячеслав Михайлович – так звали командира полка, прибыл двумя днями раньше и принимал воинскую часть, разбираясь с системой боевого управления подразделениями, разбросанными по Афганистану.

Дежурный по ЦБУ майор с помятым лицом невнятно, как я слышал через открытую дверь, докладывал Коновалову обстановку за ночь, кивая на карту, вместо того, чтобы взять указку и четко ввести командира в оперативную обстановку. Промычав заключительную фразу, майор уставился на Коновалова в ожидании вопросов.

– Что у тебя в 1-м батальоне, Канаев? Где постреливали ночью?

– Предположительно, стрельба велась из стрелкового оружия с направления разрушенного кишлака. Точное расположение противника, товарищ подполковник,  установить не удалось.

– Ответные действия?

– Комбат посчитал возможным вести наблюдение, поэтому базовая застава огонь не открывала.

Командир полка подошел к карте, рассматривая непривычную горную местность, на вершинах которой цепочкой раскинулись заставы 1-го батальона, прикрывшие Кабул от нападения душманских отрядов с восточного направления.

– И часто душманы совершают вылазки в зоне ответственности батальона?

– Бывает, товарищ подполковник, совершают налеты, обстреливают из стрелкового оружия.

– Раненые были за последнее время?

– Никак нет!

– Хорошо! Обстановка в Шахджое и Калате за вчерашний вечер и ночь? – потребовал командир у полусонного майора.

Я насторожился, услышав названия населенных пунктов, о которых говорили мне и Пурин – начальник штаба дивизии, и Володя Тенигин. Это был район дислокации моего батальона, база которого находилась где-то на юге у пакистанской границы, что и задержало меня в коридоре у ЦБУ, где я остановился в ожидании, когда освободится командир полка.

Разговор подполковника Коновалова с дежурным по ЦБУ офицером не ладился по принципиальным моментам. Дежурный мямлил о двух сотнях реактивных снарядах, выпущенных душманами по Калату, уточнив, что часть из них была с фосфорной начинкой. Возникшие в городе пожары жители и афганские военные ликвидировали без особых последствий.

– Привыкли, товарищ подполковник, – заключил майор. – Потерь среди личного состава нашего гарнизона нет, но обстановка серьезная.

Форма доклада не устраивала командира полка – я это понял и понял – почему? Командиру хотелось понять роль дежурного по ЦБУ в принятии им решений на оказание отпора душманскому нападению на южном направлении. Собственно, что за центр боевого управления, находившийся за 400 километров от района, где развивались события, на которые требовалось мгновенное реагирование? Для чего он нужен? Если майор поверхностно представлет обстановку за вечер в находившемся в отрыве от главных сил батальоне и роли дежурного в изменении боевой динамики? Мне это тоже показалось непонятным. «Собирать информацию за период времени: час, сутки? – как размышлял я, – да! Анализировать ее и докладывать в виде предложений командиру полка на формирование им решений? Да! Собирать данные о потребностях войск по видам обеспечения? Тоже – да! Но данный орган назывался центром боевого управления! О каком боевом управлении (надо понимать – боем) может идти речь, если командир полка физически не может за сотни километров владеть тактической (то есть – детальной) обстановкой изменения динамики боя, которая меняется каждую секунду? Какие решения можно принимать, если он не видит того, что должно быть перед его глазами и ушами? М-да, уж, ЦБУ».  

Насторожило количество упавших на Калат снарядов – около двухсот. «Твою мать! Не много ли? Или я ослышался?». Командир полка продолжал задавать дежурному офицеру уточняющие вопросы, что не красило майора, уполномоченного принимать командирские решения за сотни километров.

Подполковник Коновалов закипал негодованием:

– С каких направлений, Канаев, вёлся обстрел? Координаты пусковых установок? Оценка противника? Меры, принимаемые Бортниковым и афганцами по отражению душманов? Что делают разведывательные центры по выявлению сопротивления? Ваша роль, вашу мать, майор, в этом безобразии? – скаламбурил командир полка, завершая серию вопросов незадачливому майору.

  Требования командира к дежурному по ЦБУ, я уверен, не имели постановочного характера. Они лежали на поверхности для анализа обстановки и принятия командирских решений, но дежурный центра боевого управления не ориентировался в обстановке по отдельно стоявшему гарнизону, где уже – ясно, ситуация была непростой. «Двести снарядов за вечер! Если не Бородино, то Курская битва!» – осмысливал я услышанное.

Безнадежно вздохнув, Коновалов ткнул управленца боевыми процессами в грудь:

– Разбирайтесь, Канаев, через час доложите!

– Есть, – ответил майор.  

Наконец-то появилась возможность представиться:

– Товарищ гвардии подполковник, гвардии майор Марченко! Представляюсь по случаю прибытия по замене на должность командира 3-го парашютно-десантного батальона!

Командир полка пожал руку и кивнул на дежурного с несвежим лицом:

– Слышал?

– Так точно!

– Ну и как оцениваете ситуацию?

– Рабочей, товарищ подполковник!

– Хм… Вот и будете ее разгребать – по рабочему, лопатой!

– Понял!

– Я прибыл, Марченко, пару дней назад. В беседе с командиром дивизии и начальником штаба о вас слышал только хорошее! Поэтому командование приняло решение о вашем назначении на 3-й парашютно-десантный батальон, где вы примете под командование и гарнизон «Шахджой».

– Есть!

– А вы служили с командиром дивизии, Марченко?

– Так точно! Генерал-майор Грачев Павел Сергеевич был начальником штаба 7-й воздушно-десантной дивизии, где я, после замены из Афганистана в 1981 году, командовал разведывательной ротой и три года - парашютно-десантным батальоном. Подполковник Пурин был командиром полка в Алитусе.

– Ясно! Размещайтесь! Будем ожидать вылет в Кандагар, полетим вместе!

Ответив привычное «есть», я вышел в сопровождении помощника дежурного, который показал мне в офицерском модуле комнату, в которой предстояло какое-то время пожить.

Устало присев на кровать, я обратился к первым выводам пребывания в Афганистане: встретился с Тенигиным, Коваленко, получил первичную информацию о боевой обстановке. Хорошее впечатление произвёл командир полка – человек интеллигентный, спокойный, вне сомнения, вдумчивый, способный к взвешенному решению задач, поставленных перед полком. Забегая вперёд, скажу, что подполковник Коновалов заслуживает самые теплые слова благодарности за его человечное отношение к личному составу, офицерам и прапорщикам. Принимая должность командира полка, он основательно вникал в специфику выполняемых полком боевых задач, с учетом особенностей разноплановых целей, решаемых разными подходами, формами и методами.

Первый батальон стоял заставами на известном мне по первому Афганистану горном массиве Хингиль - рассаднике душманских отрядов в начальный период афганской войны. Именно с него в период 1980-1981 годов вооруженное сопротивление правительству Бабрака Кармаля организовало воздействие на Кабул, инициировало боевые действия с восточного направления на Сурубийскую ГЭС, активизировало захват, прилегавших к столице кишлаков. Ряд операций 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии, проведенных по линии Ходжачишт – Бахтиаран – Тарахейль – Тамират – Бутхак позволил укрепить позиции советских войск на восточном направлении, но снять угрозу прямых атак душманских формирований на Кабул – в том числе отрядов Ахмат Шах Масуда, не удалось.    

Мне с разведчиками 80-й отдельной разведывательной роты дивизии, разведывательной ротой 350-го гвардейского парашютно-десантного полка довелось участвовать в нескольких боевых операциях на этом направлении, что позволило разгромить оплот вооруженной оппозиции в треугольнике кишлаков Бахтиаран, Тарахейль, Катахейль. Но радовались успеху недолго! К осени 1980 года с линии Джаузакгар – Исмаилхейль – Чапаругар душманскими отрядами, пришедшими из Панджшера, были атакованы ближайшие к столице Афганистана кишлаки. Ахмат Шах Масуд угрожал Кабулу. Тогда и возникла идея примирения с решительным полевым командиром – на определенных условиях, у руководства оперативной группы Министерства Обороны СССР, возглавляемой Маршалом Советского Союза С.Л.Соколовым. В последующем это сыграло важную роль в уменьшении неоправданных потерь ограниченного контингента в бесполезных и бездарно проводимых рейдовых операциях.    

Второй парашютно-десантный, выполняя функции охраны высшего должностного лица государства – президента Афганистана Наджибуллы, был переодет в форму сорбозов афганской армии. Батальон охранял дворцовую территорию,часть внутренних помещений, взвалив на себя ответственность специфичной службы, встреч высшего руководства Афганистана и Советского Союза.

Третий парашютно-десантный батальон находился в отрыве от главных сил полка, дивизии и 40-й армии в целом – в провинции Заболь, что в 360 километрах от столицы Афганистана, выполняя совершенно иные задачи. В этом и заключались разноплановые подходы в решении командиром полка и его штабом поставленных вопросов боевой деятельности гвардейской части. И надо сказать, подполковник Коновалов обладал всем набором личностных и командирских качеств, позволивших ему быть успешным командиром.

Что касается меня, командира 3-го парашютно-десантного батальона – это особая история, требующая уточнения. С подполковником Коноваловым мы вместе прибыли в Шахджой, где я принял свой батальон и гарнизон «Шахджой», которым командовал до июня 1988 года. В течение всего года с командиром полка я общался по средствам связи в закрытом режиме, мы с ним больше никогда не виделись и не встречались в служебной деятельности. По шифрованной связи я ему докладывал обстановку по выполнению боевых задач батальоном, гарнизоном, обеспечению продовольствием, боеприпасами. Он анализировал, принимал решения, доводил до исполнителей. Частенько я отправлял в Кабул своего заместителя по политической части Павла Ивановича Назарова. Он отвозил в полк подписанные мной наградные листы на солдат, офицеров, докладывал Коновалову о положении дел в батальоне.

Командир полка не препятствовал мне в награждении военнослужащих батальона, подписывал документы на солдат, прапорщиков, офицеров, представленных мной к правительственным наградам. Мне не стыдно было за моих десантников, отличившихся в боевых операциях – они совершали подвиги на моих глазах, поэтому властью, данной мне государством, представлял их к награждению. Испытываю гордость, что я был удостоен чести – от имени Родины и советского государства писать наградные листы на подчинённых мне солдат и офицеров, отличившихся в боях с душманским зверьём!  

Не спалось. Первой ночью в Кабуле я насыщался через открытое окно шумевшего весельем модуля. Лежа в кровати, вслушивался в выстрелы, доносившиеся из города, любовался кусочком неба освещенного нимбом огромной луны. Думы мои – думами, но война не укладывалась осознаньем обстановки, боевых операций, обозначенных начальником штаба дивизии. Она не приносила ощущения безысходности, не вносила тревогу в понимание опасности, исходившей, прежде всего, от боевой обстановки - мысли, переплетаясь с реальной обстановкой, навевали философские рубайяты Хайяма:

 

 

В этой тленной Вселенной в положенный срок

Превращаются в прах человек и цветок,

Кабы прах испарялся у нас из-под ног –

С неба лился б кровавый поток.

 

«В этой тленной Вселенной…» Галактики непостижимых миров, выписывая спирали в миллиарды световых исчислений, порождали черные дыры, в которых исчезали Метагалактики, видимые звездочками с пылинки Земля. Как все это сложно во внеземной цивилизации, если рассматривать ее взглядом человека, смотревшего в звездное небо Востока.

Хватит звездной философии! Лучше уснуть! Что принесет завтрашний день? Война в рабочем порядке терзала провинции афганских территорий, где все подчинено Аллаху! Иншааллах! (На все воля Аллаха!). У нас же шатался модуль – песни, гомон, смех, из открытых окон здравицы, стук солдатских кружек – жизнь и на войне имеет радости, успехи и печали. Свободные от службы офицеры не скучали, отмечая памятные даты, дни рождения, награждения орденами и медалями.

В распахнувшуюся неожиданно дверь вошёл сухощавый майор, извинившись, словно заранее зная, что в комнате есть человек. Включил освещение.

– Слышал, сказали – Александр, комбат "один", – представился офицер, протянув загорелую руку.

– Валерий, меняю комбата "три"!

– Откуда?

– 7-я, Алитус.

– Понял. Гайжюнай, 226-й.

Комбат присел на скрипнувшую кровать, достав из-под неё спортивную сумку, прикинул – что же с ней сотворить?

– Как в Союзе?

– По-разному.

– Понятно.

Помолчали. Я лежал, думая все же уснуть, сосед размышлял о сумке, которую, вероятно, хотел перепаковать, но передумал.

– Славка тебя ожидает. Я его менял на 1-м батальоне, сейчас вместе идём в академию.

– Ясно.

– Сам-то что?

– Не получилось – вот и приехал в очередной раз защищать их революцию.

– Да? По второму?

– Угу!

– Однако…

Продолжения беседы не получалось, говорить было не о чем, но для первого раза достаточно, чтобы считать, что знакомство состоялось. Сосед, раздевшись, залез под одеяло и вскоре уснул. Я же, как говорят у нас в Сибири, «считал» звёзды на небе, видневшегося в окошке гудевшего модуля. Усеянный синеватой, холодно мерцающей россыпью звёзд, небосвод сверкал серебристым дном опрокинутого казана. Лирика, не уснуть! Вертелся в кровати, вертелся – встал, хлебнул купленного утром «Боржоми», и только под утро, измаявшись, забылся в тревожном сне.

Рассвет не предвещал новостей: сосед одевался, пакуя спортивную сумку, набитую джинсами, косметикой, набором платков. Эту операцию, как мне показалось, он проделывал всегда, когда приезжал в базовый городок с заставы. Застегнув «буржуинский» баул, и, прикинув его габариты, сосед остался доволен.

– Привет. Как ночь?

– Проворочался...

– Так всегда поначалу – пройдёт. Вставай, скоро завтрак, перекусим.

– Добро.

В коридоре слышался топот спешивших по делам офицеров: на завтрак, службу, к любимому личному составу. Сделав на ходу несколько упражнений, быстренько «залез» в повседневные брюки – помылся, ополоснулся и был готов встретить наступивший день. Порядок. Проходившие мимо офицеры кивали, зная о прилетевших накануне «заменщиках», с любопытством оглядывали новенького.

К обеду я переоделся в «хэбэшку» – «афганку», полученную на складе у не совсем трезвого прапорщика, приколол к погонам звёзды защитного цвета, эмблемки. С одобрением оценил ботинки с высокими берцами – то, чего нам так не хватало впервые годы войны, и с удовольствием прошвырнулся по тенистой аллее дворца. Зашел в магазинчик, оценив набор необходимых товаров, прошёлся вдоль забора, отделявшего территорию дворца от улицы с потоком разноцветных машин. Измученный бездельем походил по полку, прислушиваясь к ощущениям, утерянным в последние годы, посидел в тени, прячась от палящего солнца.

Задумавшись в одной из аллей Делькуша, я не услышал проезжавший мимо «Мерседес». Сидевший с водителем выхолёный майор, приложив руку к головному убору, отдал воинскую честь. Сообразив, что майор – адъютант «Его высокопревосходительства», сидевшего за тонированными стёклами «Мерса», я ретировался. Большое начальство у нас в разведке замечалось вовремя. Для этой деликатной миссии я всегда назначал не самого плохого разведчика, в обязанности которого вменял – контролировать перемещение старших командиров и докладывать о их приезде в нужный момент. Но в этот раз не сработало. Через год я не буду обращать внимания на машину начальника оперативной группы Министерства Обороны СССР Валентина Варенникова. Это станет привычным явлением: генерал армии частенько навещал расположение 317-го полка в связи с принятием Политбюро ЦК КПСС решения о выводе советских войск из Афганистана.

После обеда выяснилось, что комбат, уезжавший в академию, делал «отходную» на базовой заставе. Мне была оказана честь – быть приглашённым в числе нескольких офицеров управления полка. Ближе к вечеру на запылённом БТР-80 мы выехали на командный пункт 1-го батальона, где уже готовилась банька и шкворчал шашлычок. Расположившись на башне боевой машины, я не случайно оказался прикрытым командирским люком (включались рефлексы первого Афгана), с удовольствием думая, что не придется томиться вечером в неуютном модуле.

БТР летел на приличной скорости, прижимая к обочине раскрашенные «бурубухайки», легковушки 50-60 гг. известных производителей мира. Преобладали японские, немецкие автомобили – вот вам и анализ рынка, его сегменты, наполняемость и предпочтение местного населения к определенным маркам машин!

Оставшиеся за спиной кварталы Кабула с кисломолочным запахом лавок, духанов я едва разглядел, как понеслись дувалы с нависшими над ними ветками ивняка и орешника. Через них вырисовывались контуры диска остывающего солнца, уходившего за величественный хребет Пагмана.

«Потренирую рефлексы, – решился я, «схватывая» проезжую часть дороги, дувалы, придорожные кусты у обочины. – Набивай руку, Валера – пригодится».

Фиксируя «схватываемое» взглядом пространство, оценивал безопасное расстояние, с которого еще не поздно реагировать на возможную засаду противника. Скользил взглядом по объектам, которые мысленно относил к опасным, группировал их по степени важности от ближнего рубежа – к дальнему. Переносил внимание в глубину полосы наблюдения, отслеживая подходы к трассе, моделировал нападение мелких групп противника на одиночную машину.

Отработав один участок дороги, переключался на следующий, выбранный по цепочке: от одного ориентира – к другому. Принцип несложный, но требующий внимания к маршруту движения, «схватываемого» взглядом: от участка – к участку. «Просеивание» опасных мест носит сознательный характер, где опытом, чутьем, интуицией отсеивается ненужное, а внимание сосредотачивается на главном. Целее будем!

Прежние навыки активировались азартом, побуждая к приемам поведения в сложных ситуациях. Адаптируясь к местным условиям, понимал, что требуется время, чтобы «вписаться» в боевую обстановку и, прежде всего – подсознанием.

Настроенные на отдых офицеры полка сосредоточились при съезде на грунтовую дорогу - окраина Кабула осталась за нашей спиной. Наработанным приемом стволы автоматов "щупали" дувалы, зловеще темневшие в сумерках ниши, обочины, что не мешало офицерам обсуждать события, делёжку японской аппаратуры, французского белья, товаров, пользующихся спросом в Союзе. Прикинули возможность через офицеров комендатуры отовариться перед отпусками на кабульских базарах. Одним словом, война – войной, а жизнь текла товарно-бытовым чередом.    

Наш «бэтэр» кидало на грунтовой «гребёнке», петлявшей меж осыпавшихся глиняных строений – ни огонька, ни признаков жизни. Как знакомо обманчивое ощущение отсутствующей жизни! В этом заключалась опасность, подстерегавшая шурави везде, где ступала нога мусульманина. Мы были на земле, где правили законы, непостижимые разуму других цивилизаций! Обманчиво внешнее афганское благополучие и спокойствие – иллюзия неспешной жизни мудрого, размеренного, но коварного Востока! Мубах (действие в Шариате, за исполнение или неисполнение которого нет греха) предписывает мусульманину для предотвращения несправедливости и тирании говорить неправду, для примирения поссорившихся – давать ложные сообщения, на войне для введения противника в заблуждение, доводить неверную информацию. То есть, Шариат – субъективизм,   оправдывающий действия во вред неверным.  

– Осталось кам-кам, Валер, – очнулся я от толчка сидевшего правее капитана.

Это был Владимир, начальник штаба батальона, возвращавшийся из полка.

– Понял!

И, действительно, фары сбавившего ход «бэтээра» выхватили из темноты нечто такое, что напоминало шлагбаум. С обеих сторон узкого прохода между снарядными ящиками, засыпанными камнями, были оборудованы огневые точки, с позиции которых дежурная смена контролировала подъездные пути. «Плохо, что я их вижу, – подумалось мне, – «духи» не менее внимательно фиксируют элементы обороны и делают выводы на реализацию своих наблюдений». Думать в другом направлении исламский комитет не может и не остановится ни перед чем, если выпадет возможность атаки. Заставная жизнь тем и отличается от активной боевой деятельности, что в ней изо дня в день повторяется один и тот же системный порядок, притупляющий чувство опасности, бдительности, элементарной предосторожности, что в конечном итоге ведёт к необратимым последствиям. Ясно, что у личного состава сложились понятные всем отношения с местным населением: купля-продажа, натуральный обмен, превративший служебную деятельность в рутину. Тихая, мирная, на первый взгляд, обстановка расслабляет славянские души, убаюкивает и наша щедрость с улыбкой до плеч зачастую приводит к тяжёлым потерям.      

«Снова накручиваю!» – поймал я себя на очередной придирке к тому, что виделось мне глазами нового человека, прибывшего на заставу. Хотя нет, скорее, восстанавливались рефлексы, «примерявшие" к себе обстановку. Свежим взглядом многое видится в другой плоскости. Опять же, мне не понравилось отсутствие средств воздействия на противника в случае атаки с кишлаков. Во дворе не было видно огневой позиции хотя бы для одного миномёта – вообще безобразие, почивание на лаврах. «Ладно, что я придираюсь? Ребята пригласили водочки выпить, а я занимаюсь критикой того, что у них работает годами».

Тем не менее, базовая застава понравилась грамотным использованием разрушенных бомбёжкой строений, которые силами бойцов были отремонтированы, усилены и превращены в хорошую крепость. Элементы дувалов, комнат, глинобитных стен соединены единой системой опорного пункта, позволявшего отражать атаки противника с различных направлений. Противоположные углы внешней линии дувалов представляли собой пулемётные точки, с которых просматривались подходы от кишлачной зоны и высокой гряды, пугавшей чернотой и с тыла.

Всё это показал мне комбат, предложив прогуляться и подышать прохладой наступившей ночи. Зря я сетовал на отсутствие позиций тяжёлого оружия – 120-ти миллиметровый миномёт был прикрыт бруствером из сложенных камней, а рядом под землёй находился склад боеприпасов. Крепко, надежно!

– Сойдёт? – поинтересовался с легкой улыбкой Александр, склонив лысую голову на бок.

– Придерусь!

– Валяй!

– С ночными приборами-то как?

– На месте. Поглядываем за кишлаками, осматриваем хребет, подступы к нему.

– Это, что за спиной?

– Ну, да!

– Неприятный, чёрт.

– Есть в нём что-то демоническое. Тьфу-тьфу!

– И как обстановка?

– В целом – нормально…

– А в частности?

– Есть оживление в последнее время… Отмечаем в приборы.

– Ночами?

– Ну, да!

– Жди гостей – непременно придут, и не в кишлак, а к вам!

– Чего это вдруг?

– Они уже в кишлаке.

– Брось ты, Валер! Меня бы Царандой проинформировал!

– Но не проинформировал! У них по жизни есть вещи – важнее твоих отношений.

– Профессиональное замечание…Откуда вдруг? – хмыкнул комбат, потянувшись в карман за сигаретой.

– Первые два года в разведке дивизии и командование разведротой «полтинника».

– Да-а-а... Без комментариев… А второй-то раз? Потянуло?

– Нет, Саш, собрался в академию, ну, вроде, как ты сейчас, а оказался здесь.

– Понятно. Идём за стол!

Спирт, разбавленный «Фантой», прокатился горячей волной, восстанавливая добрые инстинкты к острой национальной еде. Рублёные рёбрышки баранины, заправленные специями, неплохо сочетались под следующую здравицу комбату. В освещённой «летучей мышью» комнате, застеленной атласом, мелькали жутковатые тени и, как будто нарочно – с кишлаков стукнули автоматные очереди.

– Царандой «перекликается», – отмахнулся начальник штаба, – подбадривают свои подлые душонки.

        Выпили третий, покушали, лениво перебрасываясь фразами – так, ни о чём – разговор не ладился, не находил русла, как это бывает в компаниях знающих друг друга людей, объединённых общими интересами, службой. Но «самобытный» напиток из сабза – высушенных плодов абрикоса, оценили, решив, что он неплохо идет к плову, сваренного в специальном казане по местным рецептам. Так и сидели, общаясь на темы, не связанные с обыденной жизнью полка. Опрокинув по очередному «нурсику», гости молчали – не замыкались, конечно, но разговора не получалось или не ухватывалась нить разговорной канвы, которая сближает присутствующих темой. Люди устали от будней, связанных с задачами. Скорее, и то, и другое!    

– В Союзе-то как? – нарушил молчание офицер, сидевший в тёмном углу, где на стенах метались темные тени.

Вопрос, адресованный мне, отчасти, всколыхнул компанию, выразившей желание – ещё по одной. Махнули обжигающей жидкости, испытывая удовольствие от накрытого «как положено» достархана.

– Если я скажу «хорошо» – не поверите, плохо – требует пояснений, а вообще, ребята, если быть откровенным – разброд и шатания…

Одной фразой я выразил точку зрения о ситуации, обсуждаемой в Союзе за круглым столом.

– Ни «парень», затеявший «перестройку», ни его «сподвижники» ни хера не знают, чего хотят, куда идут, а народ думает, что на них свалилось благо, свобода и всё такое прочее… Ломается система, сложившаяся семьдесят с лишним лет назад, с целевой переоценкой ценностей и очевидной ориентировкой на запад – принципы, идеи – по боку! В смысле – по хер.

– Армию тоже коснулся разброд? – спросил приехавший с нами майор.

– А что армию? «Кампанейщина»! Трубят о новом мышлении, консенсусе, плюрализме и прочей «лабуде»… Вон наш Вышинский, начпо 7-й ВДД, собрал в клубе части офицеров и, раздувая щёки шире плеч, довёл о «перестройке», об «ускорении». А вот «что» перестраивать и «что», куда ускорять – ни единого слова. Знал ли он сам, о чём говорил? Потоки бреда и маразма. Что ещё об этом сказать?

– Кстати, мужики, – оживился подвыпивший, явно не без юмора парень, – намедни «из-за бугра», знаете ли, что Тэтчер сказала о «Меченом»?

– Ну?

– Этот наш!

И многозначительно поднял вверх указательный палец.

– Вот б…дь!

– Кто?

– Старуха тоже!

– А что старуха? Наеб…ла Фолькленды и – пожалуйста! Все чешут репу и Америка – тоже!

– Слушайте! «Горбатый» заявил о выводе - давайте «по единой»!

– И что с того – объявил? Ещё в прошлом году об этом сказал! И что?

– Пусть другие понюхают! – произнёс, усмехнувшись, зампотех в зачуханой мобуте.

– Это ко мне? – уточнил я у «вояки» с крестиком на шее.

– А то? – хмыкнул выпускник одного из «мобутовских» училищ.

– Сынок, если бы ты знал, чем я здесь дышал пять лет назад, ты бы в Бога не поверил! – бросил я хозяину крестика «Спаси и сохрани».

– Что?

– Так, стоп-стоп! – вмешался комбат, – зампотеху не наливать. Завтра контролируешь подъём – марш в угол! И для всех, кто не понял – майор Марченко первые два года воевал в разведке дивизии и командовал разведротой «полтинника». Вопросы? Если нет, пожалуй, нальём!

– А что он меня задирает? – проканючил «мобутовский» «замок» уезжавшего в академию комбата.

            – Жизнь прожить по совести тебе, видно, внове, парень. Вернёшься в Союз, вспомнишь мои слова, – завершил я «выступление» зарвавшегося и, вероятно, не замеченного командованием офицера.«Злой, собака! Такие и портят службу лейтенантам»!

– Обсудим державность, господа? Не возражаете? – вмешался офицер, молча слушавший участников трапезы.

– По-о-несло замполита, давай!

– Мне думается, скоро окажемся дома.

– Это так думает партполитаппарат? Родину будем защищать!

– А что в Союзе творится – тебе не указ? Слышал, что человек сказал? Разброд и шатания… Что ещё надо, чтобы созреть революционной ситуации?

– Ты уж перегибаешь!

– Чего перегибаю? В 85-м я сюда прилетел – Горбачёв говорил об этой, бля, как ее... интенсификации и модернизации. Помните его приезд в Ленинград? А потом?

– Что потом?

– Объявил на всю страну, что нас спасёт демократия…

– «Политрабочие» разваливают государство! – стукнул кулаком сидевший напротив офицер.

– Здесь в Афгане делать нечего! Надо срочно выводить войска и укреплять границу – дешевле обойдётся, и людей сохраним! – добавил сидевший слева капитан.  

– Да что вы, в самом деле? Подпили и раскудахтались! – энергично взял ситуацию в руки комбат. – Куда мы пойдем из Афгана? Сюда сразу со всего мира рванёт мусульманская «шерсть», и на южных границах СССР образуется группировка парней с зелеными повязками на лбах – мало не покажется! Смотрите, что творится в «Чуркестане»! Вот-вот взорвётся! Они становятся под зелёное знамя скрещённых мечей, и скоро – вперёд! Какой тут - выводить? Ни в коем случае нельзя! 

– Ну, комбат, ты и без академии развёл стратегию – ох…ешь!

– А что? Смотрите на «удельных» князьков союзных республик и автономий – рвутся к самостоятельной власти, подгребают все под себя, что можно схватить. С Колбиным, вы думаете, так? Вот вам единый и нерушимый…

– Стоп-стоп, ребята, опять понесло…

– Ладно драматизировать… Хотя чёрт его знает, что в Союзе творится! И здесь не поймёшь, то ли «духов» бить, то ли себя охранять? Давайте по «крайней» и по местам! Спасибо за напутственные и добрые слова, отсыпайтесь, а утром в Кабул.

Проводы офицера, отслужившего в Афганистане, закончились, слава Богу, мирным путём. Назревали, конечно, дебаты, но волей комбата закончились хорошим столом. К семи утра следующего дня мы вернулись в Дилькуша, и я снова был никому не нужен, а полковая жизнь катилась чередом.

Разведчики ушли на задания в зону ответственности соединения, сапёры и зенитчики – в Хайратон на сопровождение колонны большегрузных «КамАЗов». Там машины загрузят материальными запасами: продовольствием, боеприпасами, вещевым имуществом, возьмут с собой наливники ГСМ и колонна возвратится в Кабул. «Ниточки» частенько подвергались нападениям из засад, обстрелам из стрелкового оружия и гранатомётов. Сопровождение колонн несло потери: раненых перебрасывали в медсанбаты соединений, Кабульский госпиталь – убитых отправляли в Союз. Шла ежедневная кропотливая работа сложнейшего механизма 40-й армии, уставшего от многолетней войны и не видевшего никакой перспективы.  

 

Глава 4

 

Зона «Юг» – Кандагар

 

 

Средина мая 1987 года выдалась пыльной и душной. Кабул с раннего утра погружался в гарь сжигаемых продуктов, мелкого песка, зависевшего над городом. Охваченное смогом междолинное пространство с раскинувшимися кварталами столицы, превращалось в барбекю. Само небо, казалось, пропахло приторным запахом разделанной баранины, неостывших лепёшек, блюд, приготовленных на улице и в многочисленных лавках.

Мне ничего не оставалось, как отваром верблюжьей колючки заливать организм. Помогало. Желудок кое-что принимал, но все же «прислушивался» к пище, забытой в последние годы. Питание было нормальным, мы кушали всё, что готовилось персоналом столовой, торговал "булдырек", удовлетворяя любителей «потренироваться» в решении «продовольственной программы».

Шла вторая неделя моего бесцельного пребывания в Кабуле. Хандра затянулась откровенным бездельем, и я уже искал себе развлечение в осмотре дворца Дилькуша, чтобы скоротать наступивший денёк. Ближе к обеду в надоевший мне модуль вбежал посыльный и сходу гаркнул:

– Товарищ гвардии майор, вас вызывает командир полка!

Сердце встрепенулось – неужели?

– Понял, солдат! Где он?

– В штабе.

– Доложи дежурному – иду.

  Накинул куртку, заправился и минут через пять предстал перед командиром.

– Товарищ гвардии подполковник, майор Марченко по вашему приказанию прибыл!

Коновалов, пожав мне руку, был немногословен:

– Сегодня ночью летим в Кандагар.

– Есть, – обрадовался я новости, которую ожидал более недели.

– С нами летит начальник ПВО дивизии полковник Матвиенко, – уточнил командир, – сбор у штаба в 19.00, вопросы?

– Никак нет!

– Готовься, комбат!

На чеки Внешпосылторга, выменянные у Александра за советские рубли, я купил личные принадлежности и приготовился убыть к месту дислокации моего батальона.

«Ну, что ж, Шахджой, так Шахджой», – думал я, сидя в тенёчке президентской аллеи. Психологически я настроился на боевую работу и, может быть, неделя безделья как раз и позволила адаптироваться в новых условиях. «Чему бывать, того не миновать», – так говорят в народе!

Заглядывая на ЦБУ полка, где принимались доклады по радиостанции, поступавшие на узел связи из гарнизона «Шахджой», я усваивал обстановку по батальону и в целом ею владел. Прикидывал какие-то варианты событий, размышлял – других-то занятий не было. Несколько раз встречался в эфире со Славкой Борисовым. Он выходил на связь, интересуясь прибытием в Шахджой. Услышав мой голос в эфире, Славка кричал:

– Друган, я жду, прилетай! Все готово!

– Слава, скоро буду!

– В Кандагаре на «пересылке», Валера, встретит Петруха – напоит, накормит! – в эфир вопил Борисов.

– Понял, Слава, понял!

– Обнимаю, жду! Конец связи.

Так я и болтался по расположению полка в ожидании команды на вылет, а точнее – наступления безлунных ночей, когда должны были появиться условия, чтобы проскочить на «вертушках» в злополучный Шахджой.

В один из муторных дней, когда я издыхал от «ничегонеделанья», подошёл худощавый капитан и, приложив руку к головному убору, представился:

– Товарищ гвардии майор, капитан Назаров, представляюсь по случаю назначения вашим заместителем по политической части.

– Да? Здравствуй, замполит, я признаться не знал, что в батальоне меняется и партийно-политическое руководство. Марченко Валерий Григорьевич. Откуда?

– Назаров Павел Иванович. С учебной дивизии.

– Ясно. Будем готовиться, прилетим – разберёмся.

Наша встреча с Назаровым произошла в канун вылета в Кандагар в мае 1987 года и по сей день продолжается на поприще афганского общественного движения в Витебске, живем в одном доме. Оговорюсь сразу, с Назаровым сработались. К моменту нашего знакомства я уже три года командовал парашютно-десантным батальоном, и за это время у меня сменилось два замполита. Назаров был третьим и оказался работоспособным политработником, дотошным в партийно-политической работе, решал вопросы политических занятий, информаций, наглядной агитации, организации досуга личному составу. Люди были одеты, обуты, накормлены, замполит лично проверял ПХД, закладку продуктов питания, но проблема была в иной плоскости – солдаты его недолюбливали! Были моменты… но всё по порядку.

Вроде бы Назаров не придирался к пустякам, требовал то, что положено в рамках уставных положений, тем не менее, бойцы к нему не тянулись. Может, я несправедлив к Пал Ивановичу, вспоминая замполита дивизионных разведчиков – Володю Гришина, который был для меня личным примером в решении задач партийно-политической работы, тем не менее, Назаров заявил себя работягой – да и и было с кем сравнивать.

– Пал Иванович, в курсе? Сегодня вылетаем.

– Так точно!

– Что, если дохнём прохладой «кондёра»? Где твои вещи?

– В конце коридора.

– Давай баулы ко мне!

Тем самым намекнул замполиту, что с этого момента находимся вместе.

– Сейчас.

– Ещё успеем приснуть.

Все как будто становилось на свои места – завтра будем в батальоне. В обозначившейся определенностью ситуации я забылся сном, пока меня не толкнул Назаров.

Пора, товарищ майор!

– Что? Уже?

– Время. Предлагаю перехватить и "подтянуться" к штабу.

– Добро!

С омовением холодной водой пришла бодрость, доброе расположение духа.  

– Ну что нам Бог послал, Пал Иванович?

– Кое-что осталось, Валерий Григорьевич.

Совместив содержимое запасов, перекусили, собрали в чемоданы пожитки – вот и готовы.

– Присядем перед дорожкой?

– Присядем, комбат.

Исполнив русский обычай, выдвинулись к штабу, где, покуривая, прогуливался небольшого роста полковник. Я понял – представитель дивизии.

– Товарищ полковник, гвардии майор Марченко – назначен на должность командира 3-го парашютно-десантного батальона.

– Капитан Назаров.

– Здравствуйте, товарищи офицеры.

Улыбчивый полковник пожал нам руки.

– Матвиенко, начальник ПВО дивизии.

– Вылет не перенесен, товарищ полковник?

– Нет, в силе в соответствии с боевым распоряжением – в 19.30 взлет.

– Ясно.

Завязавшийся было разговор не получил продолжения. В сопровождении заместителя из штаба вышел командир полка с перекинутой через плечо парашютной сумкой. Поздоровался.

– Все на месте?

– Так точно! – ответил я.

– Хорошо, товарищи. По местам.

Не торопясь загрузились в дежурную Газ-66, закрепили тент и поехали по сумеречному Кабулу на аэродром, где готовился к вылету борт Ан-12. Командир экипажа нас встретил, доложил Матвиенко о готовности к вылету и, не тратя попусту время, уточнил:

– Летим, товарищ полковник?  

– Летим!

Темнело. Высветившиеся навигационные огни аэродрома афганской столицы обозначились инфраструктурой управления взлётно-посадочной полосой, в начало которой с заунывным гулом выруливал наш старенький Ан-12. Остановка, запрос КДП, обороты двигателей на взлётную мощность, разбег вдоль мелькавших все быстрее и быстрее огней и плавный взлет. Внизу остался Кабул с базовым городком дивизии. Борт, заняв эшелон, вышел курсом на юго-запад – Кандагар.  

Тьма воздушного пространства поглотила летевший без бортовых огней самолёт, тенью скользивший вдоль магистрали Кабул – Кандагар через позиции душманских стрелков ПЗРК. Мысленно я понимал необратимое стечение обстоятельств, в которых надо просто забыться и не забивать голову различными «вдруг». Сопереживательно-ассоциативная борьба в подсознании – сильная штука! Хочешь, не хочешь переключиться – становится не по себе от ощущения беспомощности, испытываемой в ситуации, на которую нельзя повлиять и поправить. Мы превратились в былинки, «бороздившие» просторы Вселенной на высоте семи тысяч метров.

Луны не видно. Она появится угасающей четвертинкой позднее, и это случится не ранее, чем мы достигнем точки с названием – Кандагар. За бортом была сплошная темень, не зацепиться глазом! Ну, хоть бы огонёчек, блик, отсвет воды! Ничего! Афганистан умел завораживать и пугать темнотой – зловещей, непроглядной!

С наступившей апатией накатилось странное ощущение другого во мне человека. Словно все происходившее сейчас, было не со мной, а с другим, незнакомым мне двойником. Очевидное раздвоение личности обуяло с той самой минуты, когда самолёт, оторвавшись от полосы Кабульского аэропорта, с креном влево набирал высоту.

Прислушиваясь к внутреннему состоянию, я старался понять, что же происходило, вызывая во мне ощущение, которое не то, чтобы забылось, оно было со мной – дремало, затаилось, а сейчас сработало? Чувство ли страха, тревоги? Может, и то, и другое вместе! Не знаю, вероятней всего множество факторов наложилось на мозг, на что он и реагировал. Эта комбинация имела имя и код – война. Состояние формировалось вне моего сознания и, конечно же, не сразу – в течение недельного болтания по расположению полка и активировалось экстремальной ситуацией, сработав невозвратным режимом в пространстве мироощущения войны. Не скажу, что это успокоило терзание чувств и направило их в русло осмысления своего собственного «Я» в новом, только что открытом измерении. Война!    

Сравнительно небольшое время полёта обозначилось чередой провалов, следовавшим один за другим – самолёт подбирался к месту назначения и шёл на снижение. Кандагар принимал нас около полуночи, когда, казалось, ничто не мешало посадке прилетевшему из Кабула борту. Выйдя на бетонку, мы удивились насыщенной работой воздушного узла южной провинции Афганистана. С грохотом взлетела пара «Су-7б», ввинтившихся в темень тревожного неба.

– Двинули на Хост, – кивнул в сторону взлетевших самолётов командир экипажа, вышедший дохнуть глоточком прохлады.

– Долбят каждую ночь позиции джардан – племени, не принявшего предложения о перемирии.

– А эти куда? – кивнул я на рулившие к «взлётке» Ми-6.

– На них ночью и двинете в Шахджой.                          

Гружёные «чайники», хлопая несущими винтами, с достоинством выходили на «взлётку», убывая в проклятую темень неизвестности.

– В Шахджой, товарищи офицеры? Прапорщик Кольцов, – представился, подбежавший среднего роста крепыш.

– Мы, Кольцов!

– Понял, товарищ майор!

– Здравствуй, – пожал я руку начальнику пересыльного пункта «Кандагар», о чём уже догадался. – Борисов говорил о тебе, доложи полковнику, он старший группы.

– Есть! А кто командир полка?

– Рядом с ним – подполковник.

Разобравшись, кто есть – кто, пошли к машине, стоявшей, по словам прапорщика, возле КДП.

– Ну как у вас обстановочка? – поинтересовался Матвиенко.

– По-разному, товарищ полковник. Иногда ничего, тихо, а так – со всех сторон война. Кандагар-то условно наш, «духи» кругом и Пакистан рядом. В общем, сами увидите, – подытожил прапорщик.

– Ладно, когда на Шахджой?

– «Шестёрки» ушли на Шахджой, я сделал заявку на завтрашнюю ночь.

– Сутки ждать?

– По-другому нельзя, товарищ полковник, «вертушки» загружены под «завязку», парашюты экипаж не взял.

– А что, экипажи летают без парашютов? – включился в беседу Коновалов.

– Да, нет, товарищ подполковник, парашюты для пассажиров. Здесь самые опасные коридоры пролёта авиации, идут вдоль границы с Пакистаном над долиной с десятками караванных маршрутов – «Стингеры» сплошь и рядом.

– Однако...

Командир полка не договорил, впереди ухнуло заревом молний, полыхнувших на пол неба и парализовавших сознание.

– Ни хрена себе! Что это?

Полковник Матвиенко, стряхивая пыль с живота, с опаской озирался по сторонам.

– «Гиацинт», товарищ полковник, калибром 152 миллиметра. Вообще-то они работают беспокоящим огнём – поодиночке, но сейчас лупанули залпом – по цели.

– И так всю ночь?

– Так точно!

– Не скучно у вас.

– Да уж, не скучаем, товарищ полковник. Намедни «духи» забили «спецнавоз» – полтора десятка трупов во главе с капитаном.

– Кого? – уточнил Коновалов.

– «Спецназ», Кандагарский, товарищ подполковник. Пошли на выход, «духи» их и почикали…

– Да… А почему так зовёте «спецназ»?

– «Спецнавоз» – он и есть «спецнавоз», в Шахджое сами увидите …

Слывший, вероятно, простым и незамысловатым парнем, прапорщик Кольцов с известным именем Петруха весомо доложил о своих отношениях с военторгом, «спецнавозовской» «пересылкой», осветил обстановку в Кандагарской зоне. Понятно, через его пересыльный пункт проходило множество военнослужащих, летевших в Союз и обратно, и за «нурсиком» «чая» обсуждались последние новости.

– Как у тебя с благоустройством?

– Приедем, посмотрите, думаю расширяться, товарищ подполковник – баню достроить, бассейн облагородить.

– А как с материалом?

– С материалом не проблема. Ящиков артиллеристы за пару ночей «настреляют», как раз и хватит.

– Дадут?

– Куда они денутся, товарищ подполковник, литра три «самопала» и баня готова.

– Самогонки что ли?

– Ну да!

– А где эту «заразу» берёте?

– Хм, разными путями, – с хитрецой усмехнулся шеф пересыльного пункта.

Но ответ не убедил Матвеева, вмешавшегося в разговор:

– В госпитале, наверное?

– Никак нет, товарищ полковник, там свои нахлебники...

Мне был понятен источник, вернее, источники «твёрдой валюты», которой Петруха рассчитывался за дефицитный товар, как снарядные ящики. Вне сомнения, парень деловой, самостоятельный, чувствовалось – хваткий, о нём хорошо отзывался Борисов, посмотрим…

Минут через пятнадцать подъехали к «пересылке», раскинувшейся чуть в стороне от двух модулей, стоявших параллельно друг другу.

– Вполне ничего, – констатировал Матвиенко, оглядев закрытые маскировочной сетью строения, предназначенные для перемещаемых военнослужащих батальона.

Снова ухнули артиллерийские системы «Гиацинт», перечеркнув всполохами тьму Кандагарского неба.

– Да…, – пробурчал Матвиенко, – молотят по полной.

– До утра, товарищ полковник. Беспокоят «духов».

Откинув нависший полог на дверь, зашли в помещение. Настроение полковника улучшилось, повеселели и мы при виде накрытого стола, приготовленного к ужину.

Соседняя комната была отведена под узел связи, где находилось несколько радиостанций КВ диапазона. Связист, обслуживающий аккумуляторные батареи, увидев начальство, принял положение «смирно»:

– Рядовой Эргашев. Во время дежурства происшествий не случилось, – четко доложил солдат.

«Молодец», – подумалось о начальнике «пересылки», порядок налицо: накрытый стол, солдат, знающий дело.

Оглядевшись при свете тусклой лампочки, запитанной от аккумулятора, я изучал расположение комнат. Вошёл в спальное помещение, приготовленное для отдыха пары десятков человек. Здесь же находилась столовая, комната с кроватью под парашютным куполом – для особого, видно, начальства. Внутренние помещения со вкусом были отделаны дощечкой из разобранных снарядных ящиков БМ-21 – они длиннее обычных и удачно вписывались в конструкцию стен, подчёркивая домашний уют и самобытное новшество. Скамейки, столы, табуреты – все эти вещи составили картину пересыльного пункта, где, в случае необходимости, останавливался личный состав, перемещаемый из гарнизона «Шахджой» в Кабул и обратно.

– Спасибо, – пожал я руку прапорщику, вне сомнения, ожидавшего оценку прибывшего начальства.

– Хорошо устроились, – кивнул Коновалов, с удовольствием присев на одну из скамеек, расположенных вдоль стены помещения.

Радушный Петруха предложил ополоснуться в бассейне, освещённом подсветкой, где, по моей оценке, можно было смело плавать втроём.

– А это что? – удивился начальник ПВО, – показывая на разноцветных рыбёшек, резвящихся в выложенном камнем аквариуме.

– Советники под Новый год ночевали, товарищ полковник, завезли мальков, запустили – они и прижились. Китайские…

– М-да, экзотика.

– Стараемся, товарищ полковник.

– Ну, да! – то ли иронично, то ли всерьёз усмехнулся Матвиенко.

– Прошу, товарищи офицеры, – пригласил Кольцов к столу и вопрошающе взглянул на меня.

Взгляд был понятен, я кивнул в знак понимания и согласия, Кольцов тут же украсил стол парой бутылок «Боржоми», что изначально не соответствовало названию содержимого. В содержательной, то есть, наполнительной части бутылки плавали корки лимона – в «Боржоми» они вроде бы как ни к чему.

Опрокинули по «нурсику» в рот – обожгло, приятной истомой отозвалось внутри. Напиток с прозрачно-синим отливом заценили, о чём красноречиво говорили посвежевшие глаза полковника Матвиенко, ласкавшего взглядом «нурсик», который тут же наполнился внимательным прапорщиком. Остальные также были не против – ещё по одной, что и подтвердил старший из нас, произнося тост, похожий на выступление на партийном собрании:

– Товарищи, – придавая значимые нотки голосу, произнёс Матвиенко, – мы прибыли для того, чтобы новое командование полка и батальона приняло отдельную группировку войск 103-й воздушно-десантной дивизии, находящуюся на южном направлении, где с самого начала афганской войны не прекращаются боевые действия.

Прокашлявшись, начальник ПВО направил мысль в торжественно-пафосное русло:

           – Более семи лет в отрыве от главных сил батальон выполняет интернациональный долг, занимая по итогам социалистического соревнования третье место в дивизии. Командование видит самоотверженность личного состава и, понимая трудности горячего региона, идёт навстречу в решении задач боевого обеспечения. Если не ошибаюсь, к августу сформируется колонна для доставки материальных запасов в Калат и Шахджой. Но держитесь… Вникайте в положение дел, я в первую очередь обращаюсь к комбату, и работайте. Сложные условия ни в коем случае не должны приводить к разболтанности личного состава, не допускайте вольностей, которые бы повлияли на выполнение задач. Я, прежде всего, говорю об ответственности за сохранение людей. Помните об этом всегда, товарищи! За вас!  

Выпитый напиток удивительным образом восстановил равновесие, взбудоражил, и от скованности первых минут застолья не осталось и следа. Показавшийся мне неразговорчивым командир полка на самом деле оказался человеком контактным, простым и доступным в общении. Наклонившись друг к другу, мы незаметно перешли на обсуждение задач по приёму батальона и гарнизона в целом. Не представляя объёма предстоящих мероприятий, которые надо было ещё оценить, разложить по полочкам, чтобы принять по ним решения, мы обсудили с ним общие принципы и подходы, которые предстояло отработать в первые двое суток. Так определил командир дивизии генерал-майор Грачёв.

Проговорили с командиром о приоритетных направлениях, на которые следовало обратить внимание в первую очередь: личный состав, техника, вооружение, материальные запасы по видам обеспечения, положение батальона в общей задаче гарнизона. Боевую деятельность решили выделить в отдельное производство, отдавая отчёт, что с этим вопросом разберемся методом комплексного подхода. В общем, поговорили с пользой.

– Ну что товарищи, третий?

Уже с багровевшим цветом лица Матвиенко, не теряя торжественной осанки, поднял «нурсик» чёрного цвета – остальные, ничего не поделаешь, последовали за старшим по званию. Полковник опрокинул и с удовольствием крякнул, прислушиваясь к катившейся по кишечнику жидкости, приятно обволакивавшей слизистую.

– Эх, зараза!

Фраза полковника Матвеева была, вероятно, высшей оценкой испитого напитка и вызванным приятным ощущением. Я понимал полковника Матвиенко.  

Но мы не засиделись, наверное, сказался пережитый нами не очень приятный перелёт из Кабула, поэтому решили – пора отдыхать. Сон незаметно сморил под монотонное буханье «Гиацинтов», уже не мешавших нам после выпитого напитка.

Утро пришло под аккорды звуков авиационных моторов, шедших на влёт или посадку бортов. Аэродром вроде был в стороне, но мне не казалось, что мы находились вдали от его кипучей работы. Самолёты, «вертушки», выписывая воздушные маршруты, проходили невдалеке от расположения пересыльного пункта, что, конечно же, не располагало к безмятежному сну по утрам.

Тем не менее, утро встретило по-доброму – деятельной заботой Кольцова. Не успел оглядеться – Петруха прибыл с докладом.

– Здравия желаю, товарищ майор. Происшествий не случилось.

– Здравствуй, Кольцов, – пожал я руку прапорщику, вызывавшему уважение как человек, знающий своё дело на объекте.

– Полковник с командиром встали?

– Идут умываться.

– Так.

– Может, пока суд да дело, товарищ майор …

– Отставить, Кольцов, потом…

– Понял!

Перекусив без особого аппетита, хлебнули чаю с верблюжьей колючкой, макая в жёлто-зелёную жидкость «фанеру» галет сухпайка.

Вроде бы ничего, но день начинался в безделии: по очереди бултыхались в бассейне, пили чай, между делом решая вопросы обеспечения батальона на ближайший месяц. Начальник «пересылки» доложил о согласовании заявки на вылет нашей группы в Шахджой сегодняшней ночью и превзошёл самого себя:

– Товарищ майор, может…

Тяжело вздохнув от безысходной тоски, я махнул рукой.

– Давай, Кольцов...

Пока начальство нежилось на солнце в бассейне, Кольцов принёс банку тушёнки и знакомый напиток, замаскированный под «Фанту».

– Товарищ майор, я не буду! Вы уж сами! – предупредил моё намерение прапорщик.

– Может и правильно, Кольцов, тебе надо «рулить», а я это так - с устатку, нервы шалят от твоей канонады! Навевает, черт побери! Ну, за успехи!

Я опрокинул хорошие полкружки прохладной жидкости, от которой перехватило дыхание.

– Ё… Что это, Кольцов? Схватило душу!

– Спирт с «Фантой», товарищ майор – прокатывается незаметно.

– Ни … чего себе, незаметно – растащит жарой.

– Возьмите от солнца очки, – подал мне «каплю» Петруха, – никто и не заметит.

– Спирт-то у лётчиков берёшь?

– Уважают десантуру, товарищ майор, – дипломатично ответил Кольцов.

– Ну, это само собой!

Прокашлявшись от «схватившего» за горло комбинированного напитка, показалось – отлично!

– Хорошая вещь, Кольцов!

– Может…

– Хватит, жадность «фраера» сгубила»…

– Тогда это с собой, товарищ майор, пригодится.

– Спасибо, Петруха! Мы ещё повоюем!

Я решил нырнуть в холодную воду бассейна, где в полуденный зной нежился начальствующий состав. На полпути окликнул Назаров:

– Валерий Григорьевич, Борисов на связи.

– Бегу, Павел Иванович.

Через минуту я кричал по радиостанции:

– Славка, прибыли нормально, встречай.

– Понял тебя, понял! Петруха на высоте?

– Превзошёл себя, Слава!

– Инструктировал его, как надо!

– Оправдал доверие по полной, причём, в прямом смысле этого слова!

Борисов угорал от смеха.

– Ну, это главное! Встречаю! Доложи командиру, что у меня всё о,кей.

– Понял! До встречи, Слава!

Сеанс радиосвязи закончился. Работая со Славкой в открытом режиме, мы вроде бы ничего лишнего в эфир не сболтнули. Ладно, осталось протерпеть несколько утомительных часов Кандагарской жары, чтобы вылететь в Шахджой и наконец-то заняться делом.

– Товарищ подполковник, – обратился я к командиру полка, лежавшему в уголочке, затененном сетью, – Борисов вышел на связь, просил доложить – у него всё в порядке, к встрече готов.

– Хорошо, осталось немного, Валерий Григорьевич, – взглянул на часы Коновалов, – отдыхай, в Шахджое не придётся.

– Похоже, так, – согласился я с командиром и пошёл еще разок окунуться в бассейн с холодной водичкой.

Напиток, зараза, давил устойчивым опьянением, и казалось, ещё немного и «развинтит», но купанье в обжигающий зной, навеянный с раскалённых песков Регистана, взбодрило и не позволило раскиснуть под лучами палящего солнца.

– Пал Иванович, окунемся, – махнул я замполиту, сидевшему в задумчивой позе с сигаретой и думавшему о чём-то своём.

– Может потом, Валерий Григорьевич, все не адаптируюсь – растащило на жаре, пойду, полежу.

– Ну, смотри…  

Я прыгнул в бассейн, где с удовольствием нырял, плавал, пока не зазвенело в ушах от попавшей воды. С Петрухой перекинулись в шахматы, проговорили порядок связи, обмен информацией в случае перемещения личного состава, комиссий, которые посещали Шахджой.

Вечер пришёл с прохладой, солнце уходило – посвежело. Ветерок потянул с северо-востока от хребта Шах-Максуд, раскинувшего отроги вдоль долины Гильменда – к дышащей жаром пустыне. Стало легче дышать, но эта иллюзия прошла – турбулентность и спавшая жара породила «Хоттабычи», которые понеслись на «пресылку» тучами пыли. Они перестали досаждать, когда солнце ушло за хребет, и наступила тревожная южная ночь.  

Мы собрались вылететь в ночную неизвестность. Полковник разговаривал с командиром о профессиональных, как мне показалось, вещах – несколько раз произносил слово «Стингер». Мне было неинтересно, хлебнув с Назаровым чайку, мы сидели в ожидании Кольцова, грузившего в машину «сгущёнку» – офицерский доппаек на войне. Слышалась незлобивая ругань прапорщика, пенявшего солдату на рассыпавшиеся из порванной коробки банки. Это означало, что время выезда на аэродром поджимало, и Кольцова раздражала неповоротливость солдата.

– Товарищ майор, можно в машину, – доложил наконец-то Кольцов.

– Там много ящиков?

– Остатки, двенадцать коробок закинем в «вертушку» за пару минут.

– Хорошо, докладываю командиру.

Коновалов с Матвиенко шли навстречу.

– Я слышал, Валерий Григорьевич. Грузимся.

Через считанные минуты мы затряслись в кузове «шестьдесят шестой», глотая Кандагарскую пыль на пути к аэродрому. Обменявшись паролями, въехали в охраняемую зону авиаузла и помчались к стоянке бортов, знакомой со вчерашнего вечера.

– Товарищ полковник, борта к полёту готовы, командир звена капитан Евсеев, – доложил Матвиенко среднего роста вертолётчик, находившийся в полном боевом облачении.

– Здравствуйте, Евсеев, как обстановка?

– Нормально, товарищ полковник, идём двумя бортами не первый раз, протяжённость маршрута 190 километров над территорией, занятой на всем протяжении противником. Луна появится через пару часов – Шахджоя достигнем до её появления. Экипаж к вылету готов.

– «Поехали», капитан!

– Инструктаж, товарищ полковник.

– Конечно, конечно!

Командир вертолётчиков попросил нас быть в полёте внимательней, следить за его сигналами и командами. С двумя другими членами экипажа помог отрегулировать подвесные системы парашютов. Что нам дали, назвав парашютами, я увидел впервые и мысленно прикинул, каким же образом покинуть борт вертолёта, если что-то случится в полете - собьют? «Похоже, перелёт в Кандагар – лишь езда на самокате по дорожкам родного двора», – мелькнуло в закоулках сознанья.

«Пробежавшись» взглядом по вертолёту, я подумал, что, если его покидать – пошинкует винтами и шакалам не останется. Это ещё ничего, но взгляд Матвиенко не нравился – склонный к полноте полковник с парашютом был вне конкуренции – Винипух. Я давился внутренним смехом и понял, что еще не все потеряно:

– Наливай, Петруха! За Шахджой! За нас! Где наша не пропадала!  

Кольцов вытянул из моего баула «валерьяновых» капель, и мы с ним хватили по несколько глотков отведанной ранее жидкости. Отлично! Прокатилась!

– Паша, будешь?

– Не пью, комбат!

– Это как?

– Вообще не пью.

– Из принципа что ли?

– Вроде того!

– Ну, даёшь, второй подряд замполит – трезвенники.

Мне уже не казался чудовищным вид полковника Матвиенко, вызывавшего смех. Я и сам не мог нагнуться из-за лётного парашюта, расположенного на животе. Внимание привлёк экипаж вертолёта: взявшись за плечи, они стояли кругом, словно футбольная команда перед финальным матчем чемпионата мира.

– Что это? – наклонился Назаров к Кольцову.

– Они так прощаются, когда вылетают в Шахджой, товарищ капитан – как бы, прощаются друг с другом, на случай, если собьют!

– Кольцов, – остановил я Петруху, – об этом полковнику ни слова –

отложит вылет, и будем гнить у тебя на «пересылке».

– Понял, товарищ майор!

Вертолётчики показали хороший пример ритуала входа в задание, содержащего особую опасность, что, несомненно, требовало особого настроя. Я понимал ребят, улетавших в неизвестность! Мобилизуя концентрирующую силу духа, воли и, конечно же, сознания, они отдавались единственной цели – выполнить и вернуться!

– Давай, Кольцов, рули, понравилось у тебя, но не расслабляйся!

– Понял, товарищ майор!

Пожав сухую, крепкую руку прапорщика, дружески хлопнул его по плечу:

– Держись, Петруха! Поехали.

Контрольный подъём, разбег, и мы, взлетев, исчезли в вязкой ночи Кандагара.

И всё – кромешная тьма! На самом деле это было не совсем так. Через блистер различалось тело земли, плывавшее внизу за бортом, и полоска белой дороги, вдоль которой мы крались на Шахджой. Белой, не потому, что она была таковой, а выделялась лентой на мрачном фоне с высоты, пожалуй, не менее двух километров. «Если что, ребята, едете вдоль дороги и попадёте в Калат – там уже наши», – вспомнились слова одного из членов экипажа, помогавшего надеть парашюты. Кстати, что это у нас на самом деле? В тусклом свете лампочки я присмотрелся к спасательному средству на случай покидания вертолёта: «Мама моя – это сразу же в рай!».

Впрочем, не паниковать и без упаднических настроений – больше оптимизма в нашем безнадёжном, но праведном деле! Разобравшись с «кибениматикой» срабатывания парашютной системы, я прикорнул – хрен ли голову забивать, если мы в воле Аллаха Милостивого и Милосердного?

– Иншаа Аллах!

И уснул, не обращая внимания на вибрирующий корпус «вертушки» от работы главного редуктора и несущего винта. Пришёл в себя от толчка замполита, вероятно, думавшего о доме и семье. Паша намедни открылся – супруга вот-вот разрешится ребёнком и, конечно же, его мысли были понятны, как и переживания, которые хочешь – не хочешь, терзают каждого, кто попает в непростую, как мы, ситуацию.

– Калат, комбат.

Подтянувшись к окошку, я увидел внизу жиденькие огонёчки Калата – центра провинции Заболь. Трудно различить с высоты, тем более в ночное время, размеры населённого пункта, но он мне показался невзрачным и не большим по размеру.

Калат раскрылся через неделю, когда на досмотровых вертушках "спецназа" я прилетел принимать оторванный от мира небольшой гарнизон. Зажатый с обеих сторон хребтами городок раскинул дувалы в турбулентной зоне воздушных масс, сотнями лет выдувавших живительную влагу из его глинобитных стен, строений, многочисленных арыков, бравших начало с крутых берегов Тарнакруда. Испещрённое мандехами плато вдоль и поперёк изрезанное высохшими руслами речушек, нёсшими мутную влагу по кяризам к каскадам полей, где взращивался виноград, зерновые. Иссушенная ветрами земля, превратившись в пыль, схватывалась горячим воздухом, закручивалась в «хоттабычи» и неслась на Калат, накрывая его серой мглой. Здесь же, на окраине городка, зарывшись в щебёнку и камень, 7-я парашютно-десантная рота капитана Смирнова, прикрывала огнём центр провинции от атакующих его душманских отрядов.

Половину пути одолели, прикинул я, вспомнив карту, висевшую на «пересылке» у Кольцова. Калат оставался за нами, впереди «Шахджой» – гарнизон, который приму под командование у Славы Борисова. Уездный центр Шахджой находился дальше на 18 километров от местоположения гарнизона, также подвергаясь нападениям и обстрелам моджахедов.

Левее по курсу угадывался мощный хребет с отметкой высоты 3086 метров над уровнем моря. В Центре боевого управления (ЦБУ) в Кабуле операторы информировали – за ним мощнейший в регионе укрепрайон моджахедов – Сурхоган, влияющий на положение дел в Заболье. С этим придётся считаться, планируя боевые действия – не может быть, чтобы душманы не проводили разведывательных мероприятий в отношении гарнизона. Ладно, разберёмся на месте.

Мои попутчики, прикорнув под монотонную вибрацию вертолёта, не сразу заметили в иллюминаторах огоньки, мелькнувшие снизу. К нам повернулся бортинженер, давая сигнал «приготовиться» – идём на снижение. Широкой петлёй с креном на правый борт вертолёт пошёл прямо в овраг, очерченный линией крутого обрыва. «Пиз…ц», – мелькнуло в голове, когда прожектор выхватил, нависшую над нами, верхнюю кромку мандеха. Снижаясь на днище широкой расщелины, похожей на каньон, вертолёт оказался ниже её верхнего уровня метров на десять. Охренеть, ребята! Что это? «Шахджой! Здесь год, прожитый мной, и леденящий зной…».

 

ГЛАВА 5

 

Раскалённый Шахджой

 

Ещё вращались винты грузового вертолёта, совершившего посадку в глубоком овраге на полосе, подготовленной к боевым условиям, как я оказался в объятьях Славки Борисова. Огромный, кудрявый Славка, обнимая, едва не растерзал.

– Замена! Ура!!!

– Славка, дорогой! Ничто тебя не берет: ни стакан водки, ни интернациональный долг! Как ты? Ха-ха-ха!

– Заждался, Валерка! Заждался! Ночами не сплю! Снится Алитус и дом родной. Нет, Валер, чаще – лещи! Ха-ха-ха!

– Сам от безделья в Кабуле чуть с ума не сошел! Думал, скорее бы на место! К другану! Водка не шла, Слава! Прикинь? Водка не шла! «Боржоми» и все!

– Это плохо, Валер! Синдром стирания личности!

И опять покатились со смеху. Мы бы говорили с Борисовым и говорили, забыв, что я прилетел не один – с командиром полка и представителем из дивизии.

– А, кто командир, Валер? – опомнился Славка.

– С парашютной сумкой, крепкий мужик.

Борисов метнулся к Коновалову, помогавшему полковнику Матвиенко снять парашют с чудаковатой подвесной системой.

– Товарищ гвардии подполковник, подполковник Борисов! Обстановка в батальоне и вверенном гарнизоне – в штатном режиме, действуем по плану!

– Здравствуйте, Вячеслав Николаевич! Здравствуйте!

Командир полка пожал Борисову руку.

– Помогите разобраться. Хреновина какая-то! Карабин не расстегивается, – склонился командир над неуклюжим Матвиенко.

– Оставьте карабин, – по-деловому распорядился Славка и занялся начальником ПВО дивизии, которого, как признался позднее, принял за прапорщика пересыльного пункта "спецназа". – Грудную перемычку, ножные охваты. Снимайте, снимайте! Не получается?

– Я помогу, товарищи, – обеспокоился задержкой командир экипажа МИ-6. – Так! Все! Черт бы ее побрал – подвесную систему! Возишься с ней, возишься.

– Спасибо, командир, – выдавил полковник, похоже, на чем свет стоит, материвший командировку в Шахджой.

Простившись с экипажем, который сразу же должен взлететь на Кандагар, мы сбились кучкой: командир батальона, он же начальник гарнизона – Борисов и мы, прибывшие в Шахджой: командир полка подполковник Коновалов, полковник Матвиенко, с удовольствием затянувшийся сигаретой и я с Назаровым.

– Что это за каньон, Вячеслав Борисович, где «вертушки» садятся ночами? Высота, однако, – Коновалов качнул головой, разглядывая противоположный берег речушки.

– Нормально, товарищ подполковник! «Вертушки» идут на посадку вдоль русла реки и, словно бы уходят под землю, скрываясь от «духовских» снарядов. В овраге «эрэсами» их не достать – недолет, перелет, взять в «вилку» не получается из-за изломанной линии склонов.

– Понятно! Нам куда?

– Наверх, товарищ подполковник, наверх по тропинке!

Пропустив командира вперед, мы со Славкой пошли следом, переговариваясь вполголоса.

– Видишь горб, Валер? На востоке?

– Перед речкой?

– Это Тарнакрут – речонка с характером! Там – девятая застава Коновалова! Помнишь, был ротным у меня в Алитусе?

– Николаем, по-моему, зовут?

– Он! Через полгода меняется.

– Быстро время летит!

– Еще бы! Я здесь двумя батальонами командовал и не заметил, как пролетели года.

– Да, Слав, я забыл, сзади начальник ПВО дивизии – представься ему! Полковник!

– Маленький?

– Нуда! Ты его из парашюта вытаскивал.

– Тьфу, ё… Я думал прапор какой прилетел.

– Нормальный дядька, представься!

Славка подбежал к Матвиенко и лихо, козырнув, навис над полковником глыбой:

– Товарищ гвардии полковник, подполковник Борисов – командир 3-го батальона и начальник гарнизона «Шахджой». Здравия желаю!

– Вот ты какой, комбат! Наслышан! Наслышан! – с удовольствием пожал руку Борисову начальник противовоздушной обороны дивизии. – Заждался, поди? Грачев перед командировкой в Шахджой инструктировал меня и просил не задерживать – отправить в академию. Не терпится?

– Так точно, товарищ полковник! Надо буквари почитать. Высшей математикой заняться.

– Ну, да?

– Во «Фрунзе» второй год на вступительных экзаменах «вышка» сдается наравне с военными дисциплинами: тактикой, огневой.

– Да? Слышишь, комбат? Не торопись! – закашлялся Матвиенко, схватившись за бок. – Печенка пошаливает! А это что у вас?

– Летчики смешанной эскадрильи живут, товарищ полковник.

– Ах, да! В дивизии говорили. Прямо в овраге? И много летают?

– Летают много, но без толку.

– «Стингеры» что ли?

– И «Стингеры» – тоже! Извозчиками работают у «спецнавоза» – возят их до Калата и обратно. Керосинку жрут!

– Вы же здесь отличились – первый в армии «Стингер» схватили? Шуму наделали!

– Этих «Стингеров» здесь столько, товарищ полковник! Караваны ночами идут в Сурхоган – там, за хребтом «духовский» укрепрайон! До Пакистана 80 километров полупустынной равнины. Чешут себе на «Симургах» и все нипочем!

– М-да, не сахар у вас, Борисов!

– Сахара не хватает, товарищ полковник! – хохотнул Славка. – Увидите завтра, как «духи» «эрэсами» долбят Шахджой.

Смешок Борисова, коснувшейся сахарной темы, полковник Матвиенко, от пережитого волнения или усталости принял за чистую монету, как, действительно, возможную нехватку стратегического продукта. На что реагировал решительно, как начальник рода войск соединения!

– Я обязательно доложу комдиву, товарищ Борисов.

Славка «зашкалился» и, крутанув кудрявой головой, «даванул» отступного!

– Это фигуральное выражение, товарищ полковник!

– То есть, сахар у вас есть в батальоне? Или не хватает?

Высказанный Борисовым в иносказательной форме проблемный вопрос по сахару, якобы, имевший место в гарнизоне, взъерошил оказавшегося дотошным полковника. Пыхтя сигаретой,не отступал:

– Напиши мне на листочке проблемы, я их доложу комдиву!

– Есть, товарищ полковник! Завтра обсудим. Так, комбат? – хлопнул меня по плечу Вячеслав Николаевич.

– Так, Слава, так!

Про сахар я сразу смекнул! Что это вдруг Славку рассмешили «сахарные» темы? Хулиганил, Борисов от возбуждения и отличного настроения! Слово «сахар» в Афганистане произносилось в одном значении, но штабной полковник, уставший с дороги, этих тонкостей не заметил. Но – оценит!

Подъем из оврага, на дне которого из специальных металлических листов была оборудована взлетно-посадочная полоса для армейской авиации, к расположению батальона занял немного времени. С сумками и баулами мы «гуськом» потянулись вверх по тропинке, ведущей к видневшимся на фоне хребта низким на афганский манер постройкам.

– Слева – узел связи, товарищи! – показал Борисов на антенные мачтовые устройства, стоявшие на растяжках слева по ходу движения. – Дальше – баня, справа – расположение «спецназа», за ним – парк их ржавой техники.

– Пять, – послышался окрик часового.

– Три, – ответил Борисов. – Если не возражаете, товарищ полковник, сделаем минутную паузу? Введу в общую обстановку.

– Командуй, комбат! Перекурим!

Мы оказались на линии помещений с плоскими крышами, где, как доложил Борисов, размещался личный состав батальона. Стены расположений, выполненные из подручного материала – замеса глины и мелких камней, вытянулись вдоль рваного русла оврага, выбросив тени в свете появившейся луны. Жутковато-синее свечение заполнило долину, обрамлённую с обеих сторон хребтами. Как же "вертушки"?

Помещения связывались архитектурным замыслом, предусматривающим определенную конфигурацию застроек: спальных расположений, служебных, вспомогательных, для технических нужд. Несмотря на ночное время суток, не позволявшее осмотреть городок по периметру и в глубину, Борисов сориентировал нас относительно его элементов.

– Товарищ подполковник, мы находимся у штаба батальона. Сейчас доложить обстановку за батальон и гарнизон в целом – на что потребуется время или оставим до утра? Не хотелось бы вас загружать с дороги – завтра увидите сами.

– Хорошо, Вячеслав Николаевич! Оставим на завтра.

Строевым шагом подошел офицер, представившийся, как требовала обстановка:

– Товарищ гвардии полковник, дежурный по батальону гвардии старший лейтенант Черкасов.

– Добро, Черкасов! Добро! Все в порядке?

– Так точно!

– Тревожат «духи» ночами?

– Как сказать, товарищ подполковник! Вокруг лагеря рыщут! Найдут, что укусить – укусят!

– Ясно! Неси службу, завтра разберемся!

– Есть!

Матвиенко с Коноваловым оглядывали вытянутую в предгорье площадку, уместившую войсковые части гарнизона «Шахджой». Меня Борисов придержал:

– Черкасов, представься новому комбату!

Молодой офицер в ситуации «кто – есть кто» реагировал быстро.

– Товарищ гвардии майор, начальник разведки батальона старший лейтенант Черкасов.

– Здравствуй, Черкасов!

– Здравия желаю, товарищ гвардии майор!

– Вот тебе и п…дец пришел, Алексей! Майор Марченко отвоевал в разведке дивизии и «полтинника» два года! Разберется с тобой по-настоящему! Это тебе не моя доброта, которая меня и погубит! – засмеялся Борисов, запросто обращаясь к принявшему положение «смирно» офицеру.

– Шучу, конечно, Валер, Алексей – толковый офицер! Больше бы в батальон настоящих парней! Так, что ли, Леха?

– Так точно, товарищ подполковник! – вытянулся батальонный «Канарис».

– Хорошо, проверь охрану! Запроси заставы! А завтра… Хотя уже – сегодня, но позднее – введешь майора Марченко в оперативную обстановку, поделишься с ним нашими секретами. «Духовскими» – тоже. Неси службу!

– Есть!

Черкасов зашел, как я уже понял, в расположение штабного помещения, где был оборудован пункт боевого управления батальоном.

– Пойдем, Валер!

Славка потянул меня к начальству, перед которым в шеренгу выстроилась группа местных офицеров. Интересно!

– Заместители, – шепнул Вячеслав. – Товарищи офицеры, зайти во внутренний дворик!

Заместители командира батальона вошли через скрипнувшую деревянную дверь внутрь помещения и выстроились на освещенной электрическим светом площадке.  

– Осторожнее, товарищи, дверь.

Размашистым жестом Борисов обозначил открывшийся внутренний двор и не без удовольствия произнёс:

– Моё детище!

«Детище» было чудным и чем-то схожим на Кандагарский с холодной водицей бассейн, правда, в уменьшенном виде. Наполненный доверху источник с прозрачной водой снизу подсвечивался лампой, создавая причудливую картину сюрреализма. Сама площадка имела округлую форму и выложена камнем, сверху накрыта маскировочной сетью. Впечатлило!

– Слава, класс! Здесь рождаются мысли!

Довольный Борисов, шепнул:

– Под хорошую закуску!

Засмеялись, вспомнив шумные застолья в 97-м парашютно-десантном полку в Алитусе. Вот было время! Вспоминать и вспоминать!

– Товарищ полковник, разрешите представить заместителей?

– Хорошо, Борисов, обращайся к командиру полка, работайте!

– Товарищ подполковник! Представляю: майор Аубакиров, заместитель по политической части.

Вячеслав Михайлович Коновалов пожал руку высокому майору, казаху по национальности.

– Дождался замены? Кстати, где Назаров? Валерий Григорьевич?

За бурной встречей со Славкой я упустил из виду заместителя по политической части.

– Павел Иванович!

– Я!

– Подойди ближе!

Представление заместителей Борисова продолжалось!

– Майор Зиневич, заместитель по вооружению.

Усатый зампотех, подобострастно прогнувшись, пожал протянутую Матвиенко руку. «Жучок» – не иначе», – мелькнуло в голове. Как позднее выяснилось, парень оказался не просто «жучком» – «жучарой», от которого позднее пришлось избавиться вопреки собственной совести и убеждениям.

– Капитан Игнатов, начальник штаба, – четко отрапортовал знакомый лицом капитан.

Точно, вспомнил – из разведки 97-го полка. Когда я после замены из Афганистана командовал разведкой 108-го парашютно-десантного, он был заместителем у Володи Осипенко, командира разведывательной роты – встречались на разведвыходах в литовских лесах Казлу Руды. Кивнув друг другу в знак того, что знакомы, крепко пожали руки.

– Заместитель по боевой, майор Бортников – в Калате, товарищ полковник, заместитель по тылу разгружает «вертушки». Если не возражаете, представлю позднее, – бодро доложил Борисов.

– Конечно, конечно, пусть занимается.

– Прошу за стол, товарищи, – по-хозяйски пригласил Вячеслав проголодавшихся гостей.

Славка мне нравился естественным, без приукраски, подходом к решению деликатных задач. Полковник – не полковник, командир полка – не командир полка, ему удавалось удивительно просто относиться ко всему, что выходило за рамки служебных отношений, в том числе, застольям с участием старших начальников. Мне этим премудростям надо было учиться и учиться, чтобы стоять в одном ряду с боевым другом в рамках неформальных ситуаций со старшими командирами. В этом смысле я ощущал зажатость, неловкость, конечно, включал механизмы принципа: «Будь проще, Валера», мог сценически проявить внешнюю невозмутимость, но в любом случае – без внутреннего комфорта. Славка в таких мероприятиях был на коне! Контактный, веселый, естественный – он заводил компанию и вел застолье органично с присущей ему открытостью души.

– Товарищи офицеры, позвольте познакомить вас с лучшим поваром Афганистана, который не дает нам умереть в суровые будни исполнения воинского долга. Юлия Ивановна! Ты где?

Прибывшие гости слегка оторопели объявленным Борисовым виновником накрытого стола, еще больше поразились, когда из кухонной пристройки вышла, нет – выплыла в домашнем платьице славянская красавица.

– Здравствуйте вам! – не голосом – криничкой журчавшей в лесу приветствовала она поклоном сидевших за столом офицеров.

– Ё…

Полковник Матвиенко вскочил и с задором, мы и глазом не моргнули, схватил ее за талию и «гоголем» повел вокруг накрытого стола.

– Как мы, господа?

Полковник, выпал за рамки служебной этики, субординации и, не обращая внимания на молодых офицеров, закружил барыньку, засучил, и к удивлению многих, изящно посадил за стол воинского коллектива. «Ну, артист, Славка, разыграл встречу по нотам, выдал соло на уровне Миланской «Ла Скала» или французской «Гранд-Опера»! Молодец!».

– Юлия Ивановна – тронут! Очарован! – произнес восхищенный Матвиенко, вытирая рукавом «афганки» потный лоб. – А чего мы сидим, комбат? Наливай!

С этого момента, невзирая на высокое начальство, главным действующим лицом стал мой боевой друг Вячеслав Николаевич Борисов – будущий заместитель Командующего Воздушно-десантными войсками Российской Федерации, генерал, который в 2008 году, выполняя волю Российского государства по принуждению распоясавшихся грузинских парней, остановил своих десантников в 40 километрах от Тбилиси. Проявив милосердие и гуманизм не пролил крови тех, кто забыл, что Россия – великое государство, с которым политическому рванью нужно дружить и говорить на ВЫ! Мишико хорошо выучил английский, но Александра Невского в российской истории забыл. А зря!

– Ставьте, ставьте на стол! А где?.. Не вижу!

Зампотех, с маслянисто-неприятной улыбкой в усы, вынес из-за шторки несколько бутылок «Фанты». Участники застолья сей примечательный факт зафиксировали особым вниманием, я бы добавил – щедрыми, поощрительными улыбками. Абсолютно к месту.

– За приезд!    

Прозвучало, скорее, выстрелом, а не первым тостом по случаю приёма-передачи должности командира парашютно-десантного батальона – начальника гарнизона «Шахджой»…

Из кухоньки доносились пикантные запахи специй, зелени – острой, пряной, запашистой, добавляемой в мясо под водочку или домашние напитки с градусами, размягчающими сыромятную уздечку лошадиной упряжи. Дразнили обоняние. Под сдобренную приправой мясную грудинку, заплечную часть говяжьей тушки, обжаренной в масле с лучком, помидорчиком – тас-кебаб, посыпанной специями: кукурмой или карри из молотых зерен винограда. О-о-о – божий дар небесный, приготовленный с любовью в эксклюзивном порядке.

– Юлия Ивановна, не смущайся! – призвал Вячеслав Николаевич раскрасневшуюся вниманием барышню.

Встал с пластмассовым «нурсиком» и с душевной грустинкой обратился к присутствующим:

– Дорогие товарищи! Мне очень приятно с наполненным «фужером» сказать добрые слова благодарности командованию дивизии, полка, офицерам батальона, которыми я командовал в Шахджое и Калате, где удалось удержать победу над душманским сопротивлением. Сегодня не стыдно признаться, что мы контролируем процессы, происходившие на юге страны, отслеживаем ситуацию, которая, по нашему убеждению, далека от идиллии и «почивания на лаврах». Впереди еще много боев, жертв, но главную задачу батальон выполнил – далеко за пределами Родины не уронил чести и достоинства Воздушно-десантных войск! Я провозглашаю тост за офицеров! За вас, дорогие друзья! Несите свой крест, как положено русскому воинству! Ура!

– Ура! Ура! Ура-а-а! – подхватила десантура Шахджоя!

Чокаясь «нурсиками» из черного пластика, послышалось шорканье сосудиков граммов на семьдесят, удобных для питья крепких и очень крепких напитков.

      – Ох, зараза! - восхитился полковник Матвеев, вне сомнения – лучший из нас специалист по дегустации напитков экзотического происхождения.

– Товарищ полковник, я вам покажу арсенал, выстраданный умельцами из народной глубинки, благодаря которому производятся эти напитки. Завтра!

– Молодец, Борисов! – оценил предложение Вячеслава начальник ПВО дивизии. – Посмотрим!

– Не поверите, товарищ полковник, батальонному врачу я приказал писать кандидатскую диссертацию на тему: «Инфекционный гепатит. Борьба народными средствами».

– Всерьез что ли, комбат?

– Абсолютно! Собирает материал! Валера, передам тебе вместе с батальоном!

Застолье хохотнуло удачным отступлением от темы, разрядив скованность первых минут неформальной встречи. Славка поднял «нурсик» и предоставил слово командиру полка:

– Товарищ подполковник, прошу!

Вячеслав Михайлович Коновалов – человек не менее внушительных размеров, чем Славка, встал по-медвежьи крепко, основательно! В предоставленном слове не акцентировал внимания на особые моменты, высказался просто, но со вкусом:

– Товарищи, я понимаю значимость события, которое одни из вас завершают достойным выполнением долга, другие приходят на смену, подхватывая достигнутые результаты, чтобы их приумножить ратным трудом. Это нормально! Мне приятно выразить благодарность лично комбату, его заместителю по политической части, несмотря на то, что успехов батальон достиг при другом командире полка. Это ничуть не умаляет ваших заслуг, товарищи! Успешного возвращения домой и свершения ваших планов, надежд! Новому командиру и замполиту предстоит наращивать усилия в боевой составляющей на форпосте борьбы с душманскими формированиями. Нам еще придется повоевать! За вас, товарищи!

Содержимое «нурсиков» прокатилось по желудочно-кишечному тракту, приласкав приятным ощущением крепкого, но качественного продукта.

– Юлия Ивановна, – командуй!

Барышня, сидевшая между усатым с неприятными глазами зампотехом и кругленьким заместителем по тылу по имени Владимир, вскочила, порываясь на кухню, но Борисов пригвоздил ее к стулу.

– Я сказал – командуй, Юлия Ивановна!

Реакция была немедленной:

– Горяченького, Танюшка! – пропела красавица голосом со знакомым до боли акцентом. «Бульбашка, однако!».

Из кухонной пристройки вышла худышка лет двадцати с огромным подносом обжаренных в масле кусочков мяса, похожих на говядину, следом – солдат с таким же противнем жареной картошки, пересыпанной лучком и зеленью.

– А-а-а ё…

– Справлюсь, Танюшка – отдыхай. Подъем в 4.30, – «зарулила» дивчиной разрумянившаяся «хозяйка», которая, как мне показалось, рвалась проявить себя в более перспективной форме!

Внимание гостей привлекло ее неожиданное появление в домашнем платьице и она набирала обороты выпадом ли, реверансом на закрепление успеха. Почти что – искренне опускала в «долу вочи», краснея естественным образом. Тактически – верно! Ну, и?

– Дорогие гости – угощайтесь! Вячеслав Николаевич, я, пожалуй, пойду – рано вставать, закладку продуктов проверю. Татьяна не управится.

Томный взгляд потупленных глаз над румяными щечками, кончик заплетенной до колен косы, подрагивающий в ожидании победы, не обманул не менее профессионального взгляда разведчика – девочка-то обветренная, как скалы! Верно сработала на поражение и победила полковника, взревевшего в исступлении:

– Комбат! И ты отпустишь эту красоту?

Вячеслав Николаевич Борисов – мой друг и боевой товарищ, с виду простоватый мужик, вроде, как в доску свой, кстати, мало, кто верил, что он был коренным москвичом. Москвичи – они какие-то другие! Но! Слава Борисов, как никто другой в Алитусе встречал высокие комиссии на должном уровне. Ни Вася Серебряков – комбат «два», ни я – самый молодой из комбатов-зубров, этим искусством в совершенстве  не владели. Молодец Слава!

– Юлия Ивановна, народ просит…

Кто не знал Вячеслава Николаевича, мог по простоте душевной «купиться», но не я, хорошо знавший друга – мизансцена с якобы уходом Юли Ивановны сработана классно!  

– Как скажете, Вячеслав Николаевич.

И потупленный взгляд... Бля… Не потекло ли по колготкам? Хотя, какие колготки? – Спецназовская «песочка», со вкусом облегавшая линиями и выпуклостями женское тело, сидела на ней, словно влитая. Высший пилотаж игры женщины, прошедший огонь и воды – точно, а медные трубы игрались ею с изящным сценическим мастерством, как многим показалось – без фальши, по-настоящему! Браво!

– Третий, мальчики? – прошелестела недотрога голосом, больше похожим на голос дам, оказывающих известные услуги по телефону и даже шире разговорного спектра абонентов.

Этого напоминать не надо было! Переиграла от нетерпения поразить! Удивить! Выполнить желание командира!

– Товарищи, третий!

Подал голос комбат, чье командование батальоном завершалось к исходу завтрашнего дня передачей мне с «потрохами» батальона и гарнизона «Шахджой».

– Третий!

         Встали! Опрокинули! Сели! Обжаренная в масле отварная верблюжатина оказалась, как нельзя – кстати, и пошла под чудодейственный напиток, приготовленный, если не из нектара, то высушенных абрикосов, замоченных на пять-шесть дней в теплой воде с температурой 18-20 градусов! После нескольких крекинг-процессов добывалась слеза годовалой газели с синеватым отливом – также измеряемая градусами, но не термометром, а снарядом Штумпе – в 70-80 градусов. Забирало!

После третьего «нурсика» мне показалось, что предусмотренные в подобных случаях ритуальные приличия, соблюдены, выдержаны по размеру и ритму, поэтому я взял мысленный тайм-аут. Два последующих «нурсика», несмотря на трогательные и хватающие душу тосты хозяев вечеринки, в том числе – хозяйки, я аккуратно пропустил, сцедив их содержимое в кружку с «Фантой». И правильно! Потому что полковника Матвиенко понесло на красавицу, которая, выйдя на средину полутемной от тускло горевшей лампочки комнаты, запела голосом, от которого гости обалдели.

Зампотех, отсчитав от стола до кровати пару шагов, упал и больше не подавал признаков жизни. Славка Борисов еще больше раскудрявился и стал мордастей, чем был в Алитусе. Засучив рукава, осоловело крутил головой, не веря, что уже завтра его не будет в этом Богом забытом гарнизоне. Его замполит немного пугал. Прислонившись к стенке, смотрел, не мигая, остекленевшими глазами в точку. Взяло! Или разобрало?

Полковник был на высоте! Перебирая короткими ножками в танце, в котором его кружила красавица, раскраснелся, раздухарился, выдавая «коленца». Танец, не иначе, был из репертуара пуштунских племен, потому что он выделывал такие «па», что я решил страховать его от падения на пол.

Веселились! Грустил мой заместитель по политической части. Павел Иванович ушел в думы, от которых с тоски не умирают, но организм депрессирует от смены обстановки, климатических условий. Пообвыкнется! Придет в себя и, скорее всего, начнет работу с обновления Ленинских комнат на заставах и базовом лагере. Мне это так думалось!  

– Ой, полным-полна, моя коробушка, есть и ситец, и парча, – взвизгнула чистым сопрано Юлия Ивановна русскую народную, но как?

Профессиональное исполнение известной песни, словно вернуло в родные луга с колосившейся травкой и пасшимся на них откормленными буренками с колокольцами на шеях, где пахло парным молочком с пузырившейся пенкой в белых подойниках.

– Еще горяченького, Музыченко, – распорядился Вячеслав Николаевич ефрейтором в белом халате.

– По единой! Ребята! – прошелестел голосок «кринички» с длинной косой.

Юлия Ивановна завоевывала всех! Полковника – в первую очередь! Хотя вряд ли! Я отвлекся на исследование обстановки, полковника – не хватало.

– Слава – полковник?

– Они блюють, «ваше сковородие!». Не беспокойся! Сейчас приведут в норму. В баньке!

– Твою мать! Артист ты, Славка! Приедет в дивизию, доложит Грачеву – Борисов мол споил комиссию.

– Не волнуйся! В Кандагаре на пересылке у Кольцова в «заначке» стоит литров пять «самопала», от которого глаза вываливаются. Полковнику в Кандагаре и Кабуле будет не до этого! Доложит, как надо, Валер!

– Перед вылетом к тебе Кольцов угостил. Что это, Слав, за напиток?

– Двойная или тройная перегонка браги с очисткой полезной части продукта от сивушных масел и прочей барды. Остаточных явлений никаких, но валит с ног – больше трех «нурсиков» на грудь не бери! Упадешь!  

– Инструктаж принят! Спасибо, Слава! Ты куда определишь меня на ночь?

– Ложись, где хочешь! Посиди, Валер! Расскажу, вникнешь, разберешься! Акты готовы! Техника и вооружение проверены – передам, не волнуйся!

– Я не об этом, Слав! Водкой я уже обпился, надоело! Утром отдыхай, я встану, подышу горами. Обвыкнусь!

– Дыши, конечно, обвыкайся! Как там в Алитусе?

– В целом нормально! Не могу сказать, чтобы что-то изменилось с тех пор, как ты убыл в Афган. Ушел Пурин, пришел чудак на букву «М» и пошла строевая в полку основной дисциплиной.

– Блядский рот, но в Алитусе есть все условия для стрельбы, вождения и тактической подготовки! Что еще надо? День и ночь боевая подготовка с учетом опыта боевых в Афгане!

– Твою мать, Слава, лучше не дразни! Какой там опыт? Делись этим опытом сейчас! Завтра уедешь, я его начну постигать сначала! Это здорово?

– А что нельзя было проводить инструкторские занятия по методике боевых действий в Афганистане?

– Можно, Слава, и нужно! Но, ни одна блять за эти годы этим не занималась, не планировала и не доводила войскам!

– Маразм какой-то!

– Ладно, Слав, что я тебя «гружу»? Остальное в Алитусе в порядке: пиво хуже не стало, копченые икряные лещики лоснившиеся жиром – тоже. Расслабься и переключайся на мирные рельсы, а я отдохну, соберусь потихоньку с мыслями!

– Хорошо! Объявлю перекур и провожу в медицинский пункт, там тебе не помешают уснуть.

Слава подал знак наполнить сосуды животрепещущейся жидкостью и удачно вписался предложением на перерыв:

– Товарищи, возражений не будет, если выйдем на перекур? Там удобней и прохладно!

– Командуй, комбат! – шатнулся полковник Матвиенко, с аппетитом икнув верблюжатиной. – Принимается! Ик! Ик!

Пошатываясь от желания сесть, я вышел за Славкой наружу, где маскировочная сеть лежала шатром над курилкой и аквариумом. Расположенные внутри пятиугольником скамейки, охватывали по периметру уютную площадку, на которой можно поговорить, покурить, почитать письма из дома. Днем в раскаленную жару маскировочная сеть скрывала от палящего солнца, находившихся под ней людей, создавая небольшую, но – прохладу от источника с испарявшейся водой.

– Чертовски уютно, Слав! Молодцом!

– В штабе, Валер, мы сделали сносный климат, но это не то. Здесь продувает и располагает к размышлениям. Посмотришь! Тебе понравится! Идем!

С Вячеславом отошли от шумно делившихся впечатлениями офицеров, споривших, махавших руками, прошли мимо часового скрытого тенью глиняной стенки и направились к медицинскому пункту, где, как пояснил, начальником был капитан Ким.

Кима я знал по 108-му парашютно-десантному полку, где тот был врачом 1-го батальона у моего первого командира в разведке дивизии Юрия Георгиевича Пащенко. Серьезный офицер, квалифицированный врач и здесь, со слов Борисова, был на месте. Сейчас находился в отпуске, поэтому удобней всего мне было переночевать именно здесь – в расположении врытого под землю медицинского пункта. Гостей, как объяснил Вячеслав, положит в помещении управления батальона. Места хватит!

– Спасибо, Слав, упаду на пару-тройку часов, а там разберемся.

– Отдыхай, дружище! Все будет в порядке!

– Забыл спросить, где туалет?

– Туалет – вон! Ориентирую на местности: север – острый пик хребта, из-за которого, кстати, «духи», едва ли не каждый вечер «молотят» реактивным снарядами по Шахджою. Завтра посмотришь! Остальные стороны горизонта – соответственно. Разберешься!

Там – расположение «спецназа». Командир – дрянь и «стучит» наверх! И все там – дерьмо, с которым у ВДВ ничего общего быть не может! Посмотришь!

Там – общее со «спецнавозом» ПХД. Юлия Ивановна – шеф-повар, с нами дружит, помогает, чем Бог послал! Голодать не будешь!

Дальше – офицерская баня. Немного на отшибе, но с бассейном, парилкой и уютным местечком для отдыха: посидеть, поговорить.

– Понял, Слав!

– Баня для личного состава внизу – за узлом связи. Бойцов моем, меняем белье: нижнее, постельное. Стираем в «спецовской» прачечной, доставленной из армии. Объемы, производительность позволяют обстирывать весь гарнизон, но гепатит, зараза, ходит с «косой».       

Правее угадывался парк боевой техники – стареньких БТР-70 и БМП-1, выстроенных в линию подразделений. Левее – палатки УСБ, огороженные по периметру стенкой из снарядных ящиков, наполненных камнями. Часового с автоматом я выделил сходу. Боец находился в очень невыгодной для себя позиции – скрыт накинутым тентом, но тень, с учётом луны, отбрасываемая телом, делало его присутствие очевидным.

– Спасибо, Слав, я упаду!

– До утра!

Я лежал на солдатской кровати, прислушиваясь к себе и пытаясь понять силы и средства гарнизона «Шахджой», составившего без малого 1500 человек личного состава различных частей 40-й армии: 3-й парашютно-десантный батальон (без роты) 317-го парашютно-десантного полка, 186-й отдельный отряд специального назначения ГРУ Генерального Штаба ВС СССР, 4-й вертолетный отряд 205-й отдельной вертолетной эскадрильи (площадка «Коверкот»), 276-я отдельная рота аэродромно-технического обеспечения, 147-й гарнизонный узел тропосферной связи, 9-я артиллерийская батарея 1074-го артполка, разведывательный центр оперативно-агентурной группы «Калат». Этим войском предстояло командовать в отрыве от главных сил 40-й армии: до Кабула - 360 километров, до Кандагара – 190 километров полупустыни и отдельных хребтов Гиндукуша.

 

Глава 6

 

«Горы стреляют, «Стингер» летает…»

 

Наступившее утро удивило панорамной жухлостью степи, открывшейся от обрывистого берега Тарнакруда и дальше, на север, где я отметил, по меньшей мере, два заставных подразделения, прикрывших гарнизон «Шахджой» от хребта Сурх-Таг с пиком в 3059 метров. Именно этим названием был обозначен на топографической карте хребет – один из растопыренных «пальцев» ниспадавшего на юго-запад Гиндукуша.

Высившиеся над заставой антенны особой конструкции без сомнения выдавали их принадлежность к системе тропосферной связи, что делало очевидным участие в делах гарнизона «Шахджой» войск правительственной связи КГБ СССР, выполнявших у пакистанской границы специальные задачи по изучению противника средствами радиотехнической разведки. Не слабо!

Восхитившись высоким обрывом Тарнакруда поросшего ивняком, я перенес внимание на трассу Кабул-Кандагар, пролегавшую перед фронтом гарнизона разбитой шоссейкой. Трасса находилась менее чем в километре от штаба батальона, позволяя визуальное наблюдение за перемещением по ней автотранспорта из Шахджоя в Калат и обратно. Пожалуйста. Переваливаясь с боку на бок, по ней медленно пылила бурубухайка, осторожно объезжая колдобины, ямы на неровной дороге.  

Сидевшие сверху мужчины в лунгах черного цвета, укутавшись в одеяла, равнодушно наблюдали за дымком, поднимавшимся над заставой, зарывшейся в землю между обрывистым берегом речки и магистральной трассой. Не менее равнодушно ими велось наблюдение за гарнизоном, по меньшей мере, выделялись основные объекты и возможные пути проникновения в пределы его границ.

Левее расположилось третье заставное подразделение, впечатлившее стволами шести гаубиц Д-30 калибром 122 миллиметра, уверенно смотревших стволами в афганское небо. Орудия словно заранее предупреждали душманов – оставить надежды противных желаний и пасти себе мирно отары овец, верблюдов, не приближаясь к ним на расстояние выстрела. Двадцатикилограммовые снаряды орудий улетают на восемнадцать километров, поражая противника страшными осколками, разрушая долговременные сооружения, обеспечивая войскам коридоры наступлений. Угу, понятно.

Находившуюся в овраге вертолетную площадку я обнаружил по несущим винтам четырех «восьмерок» и двух пар «двадцать четвертых», видневшихся внизу за узлом связи батальона. О том, что летные экипажи живут в модуле, я знал от Борисова, провожавшего меня ночью к медицинскому пункту. Штаб смешанной авиаэскадрильи, как мне объяснил Вячеслав, находился у «взлетки», собранной из специальных листов за обрывом. Разберемся.

Не скрылись от внимания спецмашины с кунгами, имевшие признаки наличия аппаратуры связи, обеспечивающей закрытый режим на большие расстояния. Серьезность решаемых задач выдавали приемо-передающие устройства, работавшие в КВ диапазоне дальней связи. Похоже самый «засекреченный» в мире «спецназ»… Тоже не стыдно!

Вдоль ближнего обрыва реки вытянулись помещения, замыкаемые огороженным техникой парком, похоже – тоже «спецовским». Внешнего знакомства с гарнизоном на первый раз было достаточно, поэтому я решил зайти в штаб батальона, чтобы вникнуть в деятельность Черкасова, поговорить с ним об оперативной обстановке вокруг базового лагеря.

Гарнизон спал в дымке, поднимавшейся вдоль русла не широкой, но бурной и мутной речонки. Бродили часовые, полусонно реагируя на звуки, доносившиеся с ПХД, где готовился завтрак личному составу гарнизона. Мое внимание привлёк звук турбовинтового самолета, летевшего, как мне показалось, на небольшой высоте. Зябко поежившись, я взглянул в направлении источника авиационного гула и увидел Ан-26, летевший над хребтом, вдоль которого разместился «Шахджой».

Мысль о выборе экипажем неверной высоты материализовалась появившейся из-за хребта полоски дыма, «догонявшей» самолет, летевший на высоте не более, чем в полторы тысячи метров. Коснувшись его фюзеляжа, дымчатая струйка оказалась не такой уж и безобидной, вызвав вспышку с признаком не сильного, но эффективного взрыва. Монотонный гул Ан-26 захлебнулся и, клюнув носом, самолёт вошел в пике под углом градусов семьдесят. Атака ракетой!

Борт падал между заставой и длинным мандехом, видимым мне в виде изломанной линии. Вне сомнения, экипаж боролся за вывод борта из падения, оно постепенно перешло в плавное скольжение и, не выпуская шасси, самолёт понёсся по солончаковой степи, гася скорость трением фюзеляжа о землю. У пилота получилось выйти из крутого угла пике, посадить самолет на ровную поверхность, но, поднимая шлейф спрессованной пыли, Ан-26, сорвавшись с ближнего обрыва мандеха, врезался в его противоположный склон. Взрыв! Выброс черного дыма вверх, гул и… тишина. «Афган – твою мать!».

– Часовой, тревога! – заорал я солдату, онемело наблюдавшего падение самолета. – Дежурного – на линию!

Выскочивший на взрыв Борисов подлетел ко мне, вращая белками воспаленных глаз.

– Что случилось, Валер?

– «Стингер» с направления 240 – попадание в борт Ан-26, крушение 270 – облако пыли от взрыва.

– Вижу! Дежурный! Ко мне! Черкасов, твою мать! Ты где?

– Я, товарищ подполковник!

Подбежавший Черкасов вытянулся по стойке «смирно».

– Заставам Тарнавского – боевая готовность! Приготовиться к отражению противника! Командира – на связь!

– Есть!

Черкасов «ломанулся» в штаб батальона и через мгновение выскочил со «сто сорок восьмой» радиостанцией.

– Товарищ подполковник!

Схватив «коробочку», Борисов «рыкнул» в микрофон:

– «08», я «База», прием! Как слышишь меня?

– Понял! Наблюдаешь падение борта? Слушай команду: десант на три БМП и лично возглавить «броню» по оказанию помощи самолету. От мандехов с направления 240 – зафиксирован пуск «Стингера», прикройся техникой. Прием!

Вячеслав кинул радиостанцию Черкасову и, заправив «афганку», приказал начальнику штаба Игнатову:

– Николай, заставам боевая готовность – полная! Артиллеристам приготовиться к открытию огня по целям в секторах «5» и «6». Принимаешь доклад! Запроси Суворова, что наблюдал с вершины заставы?

– Есть, комбат!

Игнатов побежал в штаб, чтобы отдать распоряжение Борисова по средствам связи, а Вячеслав, размышляя над дальнейшими действиями, кинул взгляд на вертолетную эскадрилью.

– Слав, – вмешался я, – подними пару «двадцать четвертых» – пройдутся по «коридорчику» «240», возможно, обнаружат транспортное средство подвоза ракет и проведут профилактику «духовской» борзости…  

– О чем ты говоришь, Валер? Пока сделают распоряжение, согласуют вылет со штабом ВВС – «духи» еще «завалят» пару-тройку бортов…

– Ё… А чем мы отреагируем на них, Слав? Посылать «броню» бесполезно – застрянет в «мандехах». «Скать» ногами, мол, мы вас все равно победим – смешно и нам и им, остается, ногти грызть, что ли? Как у нас с минной обстановкой?

– Хреново! Без саперов на заставы и досмотр транспорта не выезжай – опасно. «Двадцать четвертые» не полетят к кишлакам в предгорье, где, возможно, действительно, есть смысл «пошкалить» «душат» – боятся. Они «нызенько, нызенько» скользнут над степью и в овраг на площадку.

– Да, ну? У нас в 1980 и 1981 такие парни летали на «горбатых»! – «Духам» затылки брили! Асы! А эти, что? Не оперились? И говоришь – боятся? Мы вначале 80-х этих слов не знали и рвали на куски «душар»!

– Угу! Тут скорее самого порвут!

– Вижу!

Мне не терпелось включиться в решение адекватного ответа «духовской» вылазке с результативным пуском «Стингера», но, глядя на Славку, я понимал, что не все так просто, как может показаться свежим взглядом. Армейскую авиацию не задействуешь в готовности «номер один», потому что нужны процедуры, согласования, на что уходит драгоценное время, за которое ситуация принимает необратимые последствия.

Интернациональный «спецназ» тоже не пошлешь на «броне», потому что советские сорбосы с нею обращаться не умеют, а половина техники в парке, со слов зампотеха, ржавела.    

Поработать артиллерией по заранее пристрелянным целям – пустое, «духам» там делать нечего. Наиб…ть для острастки по их кишлакам? – Не понравится местной власти, заигрывающей с исламским комитетом – пожалуется в Кабул. «Черт побери! Полторы тысячи человек личного состава, куча техники, авиационной – в том числе, а не тут-то было! Как отыграться на «духах»? Это ж святое!».

Ситуация оказалась – дальше некуда! Мое положение в гарнизоне переплелось хитросплетением, и заключалось в том, что батальон я еще официально не принял, а значит, им не командовал, гарнизоном – тоже. Следовательно, мне надо было исходить из логики подчинения младшего – старшему, то есть – находившемуся здесь командиру полка, имевшему право принятия решений, но в рамках 3-его парашютно-десантного батальона. На остальные части, входившие в состав гарнизона, его власть не распространялась, потому что начальник гарнизона «Шахджой» отдавался приказом по 40-й армии, коим еще оставался подполковник Борисов.

Меня начальником гарнизона приказом по армии должны были отдать к исходу дня, то есть, по факту доклада в дивизию о приеме мною батальона и гарнизона, дивизия – в штаб армии. Из Кабула по этому поводу должна прийти шифрограмма, подтверждавшая решение командующего армии о моем назначении. Поэтому в самый драматичный момент, связанный с гибелью самолета афганской авиакомпании, я имел право быть у Славы Борисова только в качестве «китайского советника» по вопросам феминизации той части Советской Армии, которая находилась в Афганистане. Вячеслав Николаевич Борисов в полном объеме командовал батальоном и гарнизоном! Мне же оставалась роль наблюдателя и мазохиста по реанимации инстинктов войны, которые еще, как я понимал, должны пригодиться!

Ситуация со сбитым самолетом навела на мысль о нахождении новых форм и методов противодействия душманским атакам. «Духи» сработали дерзко и решительно, что породило вопросы, требующие логического разрешения. В первую очередь, как случилось, что самолет у гарнизона советских войск вышел на траекторию пуска ракеты? Почему складывается впечатление, что борт ожидался подготовленной засадой с ПЗРК? Или по стечению обстоятельств? Ответы на вопросы дало бы понимание ситуации в целом. Мне же необходимо было нарабатывать информацию о противнике более полного объема, чтобы, в конце-то концов, прийти к каким-то заключениям.

– Слав, а часто борта летают этим курсом?

– Не-е-е-т, Валер. Самолеты летают высоко и с земли их не видать ни днем, ни ночью.

– Этот шел не более, чем в полутора километрах над землей, если его отнести к гребню хребта и того ниже.    

– Что ж получается? Налицо признаки, что борт ожидался на курсе пролета и вышел на стрелка – лучше не придумаешь. По траектории полета ракеты относительно самолета, которую я видел лично, можно судить о том, что пуск был произведен из-под борта – чуть в «догон».

– Что об этом говорить, Валер? Мотай на ус и думай! Тебе оставаться! – резюмировал Славка.

И был прав! Поэтому мне не казалось чем-то безрассудным – исследовать территорию в направлении, откуда самолет атакован ракетой. Посмотреть возможные маршруты выходов оператора ПЗРК на рубеж или точку атаки, поразмышлять, почему легко удалась. Иначе с таким подходом «духов» и наши «вертушки» будут валить!  

Понимая условность своего положения, мне нетерпелось активней влиять на ситуацию, связанную с гибелью самолета. Не то, чтобы я рвался в бой, пьянея порывом, а потому что видел возможность наказания «духов» ответным ударом в предгорье – пошуметь хотя бы! По информации, полученной в Кандагаре и вчера за столом в неформальной встрече, «здешние» «духи» были не пуганы, степенны и знали себе цену, привыкнув к находившемуся рядом гарнизону шурави. Ну, варят русские кашу по утрам и варят! Летают до Калата и обратно! Что с этого?

– Что-то случилось, товарищи офицеры? – окликнул нас с Борисовым командир полка, спешивший из расположения управления батальона.

Слава доложил:

– Сбит самолет, товарищ подполковник, Ан-26, афганский. Похоже на «Стингер». Пуск произведен с направления Калата, комбат видел, – указал на меня Вячеслав. – У потерпевшего крушение самолета работает командир 8-й роты капитан Тарнавский с досмотровой группой и тремя БМП. В случае усложнения обстановки – артиллерия поддержит огнем. Данные для стрельбы готовы.

– Есть какие-нибудь подробности?

– Подробностей немного, товарищ подполковник. По оценке Тарнавского – на борту находились высокопоставленные офицеры афганской армии, возможно, с членами своих семей – много женщин, детей.

– В живых остались?..

– Разбираются, товарищ подполковник! Ожидаю доклад командира роты.

Мы смотрели в направлении витиеватого дымка, где из-под обломков десантники вытаскивали тела погибших афганцев. Что же вывело борт в эшелон, где он оказался доступной мишенью для «духовского» стрелка? Вспомнилось, что летевший из отпуска в Кабул вертолетчик рассказывал мне о высотах полета советской авиации, определенных приказом штаба ВВС, и крыл матом бестолковые условности авиационных начальников. Какие были порядки у афганских ВВС – трудно сказать!

– Что случилось, товарищи?

Полковник Матвиенко подошел к нам, приглаживая копну седоватых волос.

– Пока не ясно, товарищ полковник – рухнул борт, вероятно, свалили «Стингером». Командиру 8-й роты задача поставлена – работает. Разберёмся, доложу, – лаконично ответил Борисов.

– Этого ещё не хватало! – не на шутку расстроился начальник ПВО. – Как это случилось? Вячеслав Михайлович, надо докладывать комдиву!

Подполковник Коновалов кивнул.

– Товарищ полковник, – вмешался я, – след ракеты замечен вон с того направления – острый пик горы. Отслежен до касания самолёта.

Я указал на юго-запад, где зафиксировал дымку, оставляемую в полете стартовым двигателем ракеты.

– И что?

– Вспышка! Несильный взрыв! Самолёт ушел в пике, перед землёй выровнялся – сел на «живот»… Удар в обратный склон оврага и взрыв! Вы его, наверное, слышали.

– Слышал! Надо докладывать комдиву, товарищи! Вы, пожалуй, разбирайтесь, а я на узел связи.

– Погодите, товарищ полковник! Игнатов! На линию!

Выскочившему из штаба Игнатову Борисов распорядился:

– Проводи начальника ПВО на узел связи. Без него вас, товарищ полковник, не пустят.

Матвиенко кинулся к огороженному проволокой узлу связи на доклад командиру дивизии о прибытии в гарнизон и происшествии с самолетом.

– Вот и п…дец! – зафиксировал Славка.

– Какого хрена летел низко? Тысячи полторы – не более! Прямо на глазах!

– Что поделаешь, Валер? Ждем резюме!

«Действительно, что делать?» – размышлял я, стараясь оценить ситуацию в целом – не просто, оказывается…

«Вертушки» сходу не поднимешь, иными средствами – не имеет смысла. К обеду, скорее всего, нагрянет местная власть. Военное командование зоной находится в Кандагаре, значит, оттуда тоже подтянутся силы. Как-то так виделась мне ситуация со сбитым ракетой самолетом! Надо вытаскивать погибших – по оценке Тарнавского их человек тридцать!

«Батальонная разведка! Батальонная разведка!». Что, если Черкасова направить на «бэтэре» по «коридору» выхода стрелка ПЗРК на цель? Дымчатый след ракеты зафиксирован точно, я знаю направление, с которого производился пуск. Кто еще видел? Славка говорил начальнику штаба про какой-то пост на вершине…  

– Слав, что это за пост, в отношении которого ты озадачил Игнатова?

– Выносной секрет Суворова, заместителя Тарнавского, находится на пике отдельной скалы, с которого местность просматривается километров на десять. Вон же он – оконечность гряды в направлении Калата! Острая вершина, кстати, с «Утесом»!

– Крупнокалиберный? Не встречался с ним!

– Хэк, не встречался! На трех заставах! Калибром 12,7 миллиметра с 6-ти кратным оптическим прицелом. Цели на два километра «мочит» вдрызг!

– Слав, запроси Суворова, может у него кто-то засек пуск ПЗРК – хотя бы направление!

– Та-а-ак, кажется, я что-то понимаю!

– Правильно, Слав! Азимут моего направления и азимут направления, с которого еще кто-то видел след ракеты, пересекаясь на карте, дадут точку, с которой производился пуск.

Стоявший рядом подполковник Коновалов, вникая в обстановку, не мешал нам с Борисовым рассуждать, пикироваться, но на последнюю реплику отреагировал:

– Что это даст, товарищи комбаты? Определите точку пуска, стрелок испарился, где его найти? Пустое…

– Не совсем так, товарищ подполковник! – вмешался я, – стрелка мы, действительно, не найдем, но у нас восемь бортов армейской авиации, которые летают на задания. Ночами приходят борта с Кандагара. Сдается мне, ситуация сложнее и вот в чем… С одной стороны, складывается впечатление, что на афганский борт на курсе его пролета была организована засада для атаки ракетой ПЗРК. Но…

– Это невозможно, товарищи! – вмешался прибывший с узла связи полковник Матвиенко. – Чтобы стрелку выйти на нужную ему боевую позицию, необходимы многие факторы – это я вам говорю, как специалист в вопросах противовоздушной обороны. Да.

– Я исхожу из этого же, товарищ полковник, – продолжал я мысль, – если допустить, что борт ожидался «духовской» засадой, рассчитать выбор удобной позиции стрелку не представляется возможным! Тем более, почему рядом с советским гарнизоном, где есть средства противодействия атаке? Почему не в долине под Мукуром или Газни?

– Вы хотите сказать, Валерий Григорьевич, что, на самом деле, целью стрелка был не самолет?

– Я думаю – да! Как сказал Вячеслав Николаевич, авиатрасса из Кабула в Кандагар и обратно проходит дальше, причем, на эшелоне пролета бортов семь тысяч метров, где их «Стингером» не достать. Ширина коридора пролета авиации также имеет параметры, исходя из которых, высчитать удобную позицию для атаки воздушной цели – невозможно. Значит, утром стрелок вышел не для «охоты» за сбитым бортом! Ан-26 оказался над ним случайно, пролетая курсом, где его никто не ожидал. Стрелок, скорее всего, выбрал цель спонтанно, как наиболее значимую в задаче, ориентируясь на нее по степени важности! То есть, целью стрелка был не самолет, он – случайная жертва атаки, «подсуетившаяся» стечением обстоятельств. Стрелок или стрелки выходили на «вертушки» «Шахджоя» – нашего авиаотряда! Вот в чем дело!

– Они у тебя, Вячеслав Николаевич, во сколько уходят на задания?

– Как когда, товарищ полковник, но чаще утром – в Калат или сквозным на Кандагар.

– Есть о чем подумать, Валерий Григорьевич, – поднял указательный палец Коновалов.

– Так точно, товарищ подполковник! Есть предложение! Разрешите?

– Давай!

– Если не возражает Вячеслав Николаевич, прочесать батальонной разведкой возможные выходы стрелка на позицию. Может, разведка что-нибудь выявит!

– Например?

– Все-таки я исхожу из того, что пуск ракеты по самолету был случайным стечением обстоятельств – стрелок выходил на «вертушки». Самолет он свалил, благодаря реакции. А что, если он, как говорят в 7-й дивизии, «шкальнулся» и после пуска оставил отстрелянный комплект «Стингера», полагая, что мы быстро отреагируем на атаку? Предлагаю выслать разведгруппу Черкасова в район пуска «Стингера» на предмет обследования местности по обнаружению признаков атаки.

– Что это даст? – пожал плечами командир полка.

– Ничего не даст, товарищ подполковник! Но, возможно, удастся понять, с какого направления прибыл стрелок, чтобы ориентироваться на кишлаки, которые располагают ПЗРК или другими словами сказать, где возможно их складирование по факту доставки из Пакистана.

         Командир полка, я чувствовал, не склонялся к активным мероприятиям ответного плана и был прав. На хрен лезть туда, не зная куда! Этот святой принцип полезно соблюдать при минимуме информации о противнике, не ясной обстановке или отсутствии опыта противодействия «духам». Последний фактор в принятии решения командиром полка имел решающее значение! И правильно!

Вячеславу Николаевичу Борисову тоже на хрен бы эти «заморочки», если сегодня вечером ему через Кандагар и Кабул улетать в Москву? То же правильно! Судите сами! Оставался один «заядлый» интернационалист, которому все эти дела надо будет расхлебывать в самое ближайшее время. Я точно знал, кто этот парень! Поэтому, не откладывая в долгий ящик ситуацию, из которого ее сложнее будет вытянуть завтра, послезавтра, я предложил командиру полка:

– Товарищ подполковник, предлагаю «пройтись» огнем артиллерии по вероятным маршрутам выхода «духов» к объектам лагеря. Населенные пункты трогать не будем, но несколькими снарядами по виноградникам обозначим жесткую позицию в отношении случившейся трагедии. Собственно, они завалили-то своих! Пускай к этой теме подключается пропагандистская машина провинции и покажет истинную роль исламского комитета в политике национального примирения.

– Это все так, Марченко! Не перегнем ли? Вячеслав Николаевич?

– Перегнуть – не перегнем, товарищ подполковник, но новому комбату здесь оставаться и решать проблемы противодействия «духам», думаю, его надо поддержать.

Зная неугомонность моего характера, Слава склонился на мою сторону, подвигнув командира полка к «выдаче» мне права самостоятельного принятия решений в сложившейся ситуации.

– Действуй, Валерий Григорьевич!

– Вячеслав Николаевич, – тронул я за локоть Борисова, – будь добр – дай команду: начальника штаба и Черкасова ко мне.

– Черкасов, ты где?

– Здесь я, товарищ подполковник! – выскочил из штаба начальник батальонной разведки

– С Игнатовым ко мне!

– Есть!

Подбежавшие офицеры доложили командиру полка о прибытии. Подполковник Коновалов, указал им на меня, мол, обращайтесь к новому комбату и решайте с ним вопросы.

– Товарищ гвардии майор…

– Хорошо, Черкасов, карту и слушай!

Старший лейтенант точным движением развернул «пятидесятку» и положил ее на изгиб руки.

– Смотри внмательно! Выдвинешься на «бэтээре» в направлении вершины с острым пиком – ты ее видишь! Примерное направление 240 градусов. Задача: увидеть нечто, оставшееся от пуска ракеты и понять, с какого направления «духи», я думаю, их было несколько человек, вышли на позицию открытия огня. На броне не торчать! По дорогам не ездить! Связь по радио с начальником штаба! На выполнение задачи – полтора часа! Вопросы?

– Никак нет!

– Время пошло!

Вне сомнения, «духи» зафиксируют вылазку и отметят неповоротливость русской военной машины по реагированию на эксклюзивные атаки. Думаю, что-нибудь еще придумают! Коварства им не занимать!

– Игнатов, контролируйте Черкасова по связи и согласуйте его взаимодействие с артиллерийской батареей. Если возникнет необходимость поддержки разведгруппы огнем, пусть работают напрямую.

– Есть, товарищ майор!

Разведгруппа Черкасова выйдет в район, из которого предположительно был сделан пуск ракеты – посмотрит. Шестью стволами прикроем ее в мандехах и обеспечим возвращение на базу.

«Может, Черкасова нацелить на захват «языка»? Нет-нет! Не торопись! Вникни и врасти в обстановку!», – требовало благоразумие. Можно нарваться и огрести от «духов» – мало не покажется!

От Тарнавского с места событий поступила очередная информация. Вячеслав принял доклад по радиостанции. Ротный подтвердил версию о самолете, носившего афганские опознавательные знаки, салон забит людьми, многие из которых, судя по форме одежды, были офицерами афганской армии. Женщины, дети. С признаками жизни обнаружены второй пилот и девочка лет пяти – остальные погибли.

– Я понял, «08»! Понял! «Трехсотых» на «коробочку» и срочно в лагерь! Медицинский пункт готовится к приему раненых.

Тарнавский доложил, что раненых отправил в базовый лагерь, просил оказать помощь техникой для эвакуации тел погибших и вещей.

– Принял, «08».

Борисов передал мне «сто сорок восьмую» станцию и распорядился Игнатову:

– Николай, свяжись со «спецами», Тарнавскому нужна техника, может, помогут.

– Есть, Вячеслав Николаевич.

Не мешая Борисову заниматься эвакуацией погибших, сбором информации для доклада в Кабул, мы с командиром полка и полковником Матвиенко наблюдали в направлении упавшего самолёта. До него было километра два – не более. Шлейф пылевой завесы к лагерю обозначил «коробочку» с группой людей на броне. Везли раненых, минут через пятнадцать подъедут к медицинскому пункту.

– О! О! «Гоголь!» – хохотнул Вячеслав!

Я не сразу сообразил, что имел в виду Борисов, адресуя «О!» среднего роста военному, шустро перебиравшего ножками в нашем направлении – командир «спецов».

– Здравствуйте, товарищи офицеры! – очень официально обратился к нам человек с видом решительного управленца и торчавшими из-под носа усами. – Подполковник Нечитайло. Командир батальона «спецназ».

Для убедительности полномочий – не иначе, челюсть офицера была выдвинута вперед. За суетливо-нервными фразами командира «спецов», движениями рук угадывалось желание выставить себя фигурой более значимой, чем это соответствовало фактуре… Позже я разберусь в этой артистичной натуре, за которой скрывался человек далёкий от спецназа: болезненно амбициозный, тщеславный, любитель сыграть на публику. Александр Нечитайло не снискал к себе любви и уважения подчинённых, много пролилось ненужной крови из-за его неспособности к службе в специальной разведке и командирской несостоятельности.

– Коновалов, командир полка.

– Постой-постой! Мы не знакомы? В академии учились!

– Точно!

Выпускники академии имени Фрунзе пожали руки, но дальше разговор не ладился – ситуация не располагала к лирическим воспоминаниям об учебе в Москве.

– Что произошло? Кто видел?

– Что произошло – уже произошло, – грубовато буркнул ему Вячеслав! – Нужна техника для эвакуации погибших, а их человек тридцать! Доложи своим в бригаду – пусть информируют руководство зоны и присылают борта на эвакуацию тел.

– Вечером поговорим, – кивнул Нечитайло Коновалову и быстро пошел на узел связи отряда.

Отношения Борисова с Нечитайло, как я понял, были, мягко говоря, никакими. Вывод я делал, не зная командира «спецов», поэтому первая встреча с Нечитайло не впечатлила меня тем, что он был старше по воинскому званию – тем не менее, я был для него начальником со всеми вытекающими последствиями.  

«Бээмпэшка» осторожно спустилась к броду через речку и должна была минут через пять подъехать к медицинскому пункту «спецов». Как мне объяснил Вячеслав, наш батальонный медпункт не располагал условиями проведения операций, и по техническому оснащению был скромнее «спецовского», поэтому врач отряда получил команду – приготовиться к встрече раненых. Наша медицинская служба была представлена врачом-стоматологом старшим лейтенантом Кузнецовым, выполнявшего обязанности всех врачебных специальностей. Штатный врач батальона Ким находился в отпуске, поэтому на стоматолога Вячеслав возложил всю медицинскую работу от андролога до гинеколога, и надо сказать, Максим – так звали врача, успешно справился с задачами врачебной помощи личному составу.

– Товарищ подполковник, – обратился я к командиру полка, – разрешите к медицинскому пункту вникнуть в ситуацию со вторым пилотом, может, что-то прояснится.

– Хорошо, Валерий Григорьевич!

– Есть!

Прежде, чем бежать к медикам, принимавших раненых, я на ходу уточнил у Игнатова.

– Что у Черкасова?

– Работает, товарищ майор, местность сложная, пересеченная, следов позиции не обнаружено…

Я уж было двинулся дальше, но Игнатов уточнил:

– Кроме трех пастухов – двое взрослых, один баченок – никого…

– Стоп! Стоп, Игнатов! Связь!

Едва не отшатнувшись, Игнатов протянул радиостанцию.

– Позывной комбата и Черкасова?

– Комбат – «03», Черкасов – «11».

– Понял! «11», я «03», прием! – прижав я гарнитуру Р-148 к уху.

– «11» на приеме.

– Что у тебя по «духовским» «карандашам»?

– Ничего особенного не отмечено! Трое пастухов, один из них пацаненок лет тринадцати.

– Кого пасут?

– Верблюдов – штук шесть.

– Полагаешь верным – пасти стадо троим пастухам?

Черкасов молчал, соображая пропорциональную зависимость между количеством тех, кого пасли, и тех, кто пас. Получалось не в пользу ситуации, связанной с гибелью самолета и пастухов, которые «чудесным» образом вписались в канву свершившейся чуть более часа назад атаки на самолет. Пастухи?

– «11», захват пастухов! Лунгами замотать глаза и руки и срочно на базу! Обрати внимание на пацаненка, он может быть опасней мужиков.

– Понял! Выполняю!

– Держи радиостанцию, Николай, я в медпункт. Через двадцать минут встречаемся в штабе.

– Есть!

У медпункта стояла забросанная пылью БМП-2. Лица механика не было видно от белой пыли, забившей солдату глаза и легкие. Он беспомощно стоял у «коробочки», не зная, каким образом вымыть лицо.

– Забеги к разведчикам – ополоснись, солдат!

– Есть, товарищ майор!

По ступенькам я сбежал вниз в оборудованную под медицинский пункт широкую землянку, где несколько человек колдовали над распластавшимся на столе худеньким тельцем афганской девчушки с обезображенным лицом и отдельно – летчиком. Тело пилота билось в судороге, он сгибал и разгибал ноги, порываясь говорить, но я сомневался, что он был в сознании.

Начальник медицинской службы «спецов» вколол ему несколько уколов – пилот бредил и не подавал осознанных признаков жизни.

 

Находившийся тут же переводчик, скорее всего – таджик, как выяснилось, штатный тарджимон (переводчик) «спецов» склонился к раненому, вслушиваясь в его речь. Выпрямившись, пожал плечами.

– Не разберу!

– Коли еще! – скомандовал врач «маланского» вида коллеге.

– Третий уже, товарищ капитан!

– Коли, я сказал!

Потомок «чингисхановских» кровей, скорее всего – бурят по национальности и совместительству – фельдшер из прапорщиков, «впорол» раненому летчику укол.

В помещение спустился конопатый капитан с клочком рыжеватых волос из-под кепи, скользнув по мне взглядом, поинтересовался:

– Ну, что у вас?

– Бредит, товарищ капитан! – откликнулся врач.

– Что-нибудь внятное?

– Придет в сознание … Посмотрим…

Раненый, действительно, приходил в себя после лошадиной дозы лекарства, приоткрыл глаза.

– Говорит? – насторожился капитан, принадлежность которого не вызывала сомнений – военная контрразведка. – Спроси, что он помнит?

Переводчик перевел раненому, мычавшему от боли. Пилот выдавил фразы, которые переводчик разобрал.

– Ракетой сбиты… Ее видели.

– Спроси, кто был на борту?

– … Командование ВВС Афганистана… с семьями, – перевел таджик.

– Может, бредит?

– Думаю, нет!

Глаза «конопатого» бегали по сторонам – профессия такая, видно нелегко давалось какое-то решение.

– Где Нечитайло?

– На узле связи.

Нервное реагирование «особиста» на несвязные фразы раненого возбудили в нем гнев.

– Говорил же ему – надо работать у нас … Что ещё афганец несет?

– «Стингер», говорит, товарищ капитан, пуск видели и засекли ракету, но ничего не могли поделать…

«Стингер», говоришь?… Спрашивай, спрашивай, что еще помнит?

Похожий на «духа» переводчик перевел на ухо пилоту вопросы «особиста», но сознание раненого уходило… Тело конвульсировало… Похоже, парень отходил… Рыжий капитан выбежал наружу.

Я подошёл к операционному столу, где заканчивалась работа по оказанию помощи девочке.

– Все! Шей, – кивнул хирург, как выяснилось – стоматолог Кузнецов, фельдшеру, оглядываясь, чтобы ополоснуть окровавленные руки.

– Будет жить? – спросил я у него.

– Вряд ли, – бросил «старлей» и, отвернувшись, пошёл на выход.

Лицо девочки было разворочено. Кузнецов сложил ей кости лица, нижнюю челюсть и приказал фельдшеру шить. Я решил не мешать работе с ранеными и вышел из медицинского пункта, не подозревая, что здесь мне придется бывать довольно часто.  

Игнатов доложил, что Черкасов минут через тридцать прибудет на базу с захваченными им пастухами. Командир полка, выслушав мой доклад по раненым, приказал Борисову собрать заместителей в штабе батальона. Собравшимся офицерам подполковник Коновалов довел общую обстановку в полку и дивизии, выразив 3-му парашютно-десантному батальону пожелания необходимости осмысления событий, связанных с атакой на самолет и принятия мер противодействия душманам.

– Вам предстоит много работы в этом направлении, Валерий Григорьевич! Нивелируйте отношения со спецназом, чтобы никоим образом это не влияло на боевую деятельность гарнизона «Шахджой». Сейчас посмотрим батальон, отдельные объекты гарнизона, постараемся понять необходимость пополнения вас материальными запасами, а в ночь возвращаемся в Кабул. Вот такой план работы! Вопросы есть, товарищи?    

В принципе все было ясно, поэтому командир полка распорядился:

– Вячеслав Николаевич, после завтрака постройте личный состав батальона.

– Есть, товарищ подполковник, будет сделано!

– У вас что-нибудь есть, товарищ полковник? – уточнил Коновалов у начальника ПВО.

– Работайте по плану, товарищи! Мне думается, акценты расставлены правильно!

Полковнику Матвиенко нездоровилось от дышавшей зноем пустыни. Он и в Кандагаре чувствовал себя неважно от избыточного для знойной местности веса. Раскаленный пустыней воздух двигался турбулентным потоком с юго-запада, захватывая Шахджой, и шел на Газни, где, натыкаясь на отроги высоченных гор и «зеленку», постепенно слабел. Шахджой был на пути раскаленного пекла, подвергаясь ежедневным атакам песчаных бурь, поэтому жестко было не только Матвееву, но и всем нам, прибывшим в гарнизон офицерам.

– Николай Александрович, стройте батальон! – приказал Борисов начальнику штаба, после легкого завтрака. – Всех в строй!

Я заслушал Черкасова по вылазке разведгруппы на местность, откуда предположительно был осуществлен пуск «Стингера». Захваченные пастухи находились в десантном отделении БТР-80 под охраной разведчика.

– Потом разберемся, Черкасов! Сейчас в строй!

Батальон выстроился на площадке перед узлом связи, утоптанной ботинками сотен бойцов. Это были отдельные взводы батальона, выполнявшие узконаправленные задачи: разведывательный взвод, связи, саперный, материально-технического обеспечения, зенитно-ракетный, АГС-17, батальонный медицинский пункт. Всего – не более восьмидесяти человек. Остальные подразделения батальона выполняли боевые задачи в составе заставных подразделений по периметру гарнизона, 7-я парашютно-десантная рота – в Калате.

– Равняйсь! Смирно! Равнение – на лево! – скомандовал начальник штаба и строевым шагом пошел навстречу комбату. Вячеслав Николаевич Борисов принимал крайний доклад капитана Игнатова, убывая по замене в Союз. – Товарищ гвардии подполковник, личный состав батальона базового городка по случаю вашей замены – построен! Начальник штаба батальона гвардии капитан Игнатов.

– Вольно, – не скрывая улыбки, скомандовал комбат. – Все на месте, Николай? Проверил?

– Так точно!

– В строй!

Мы – полковник Матвиенко, командир полка подполковник Коновалов и я стояли поодаль в готовности выйти на средину строя. Борисов, отдал распоряжения управлению батальона и подал команду:

– Батальон, смирно! Равнение на лево!

Командир полка двинулся ему навстречу.

– Товарищ гвардии подполковник, личный состав 3-го парашютно-десантного батальона по вашему приказанию – построен! Командир батальона гвардии подполковник Борисов, – и сделал шаг в сторону.

– Здравствуйте, товарищи десантники! – приветствовал командир полка загорелых и стойких бойцов «Шахджоя».

– Здравия желаем, товарищ гвардии полковник! – бодро ответили бойцы батальона, прошедшего огонь Кунара, Кандагара, Лашкаргаха, Шахджоя и Калата!

– Вольно! Товарищи десантники! Товарищи офицеры, – обратился к нам с Матвиенко командир полка, – прошу на средину строя.

Мы с Матвиенко вышли к центру, выстроенного в линию подразделений строя, и встали рядом с Борисовым.

– Приказом Командующего Воздушно-десантными войсками, – продолжал подполковник Коновалов, – на должность командира 317-го гвардейского парашютно-десантного полка назначен я – подполковник Коновалов Вячеслав Михайлович. Этим же приказом на должность командира 3-го парашютно-десантного батальона полка назначен гвардии майор Марченко Валерий Григорьевич.

Я сделал шаг вперед.

– Гвардии подполковник Борисов, выслужив установленные приказом Министра Обороны СССР сроки воинской службы в Республике Афганистан, убывает в Москву для поступления в академию имени Фрунзе. Поздравим подполковника Борисова с этой высокой честью, товарищи, и пожелаем ему счастливой дороги домой. Ура!

– Ура-а-а-! Ура-а-а! Ура-а-а!

«Ура-а-а-! Ура-а-а! Ура-а-а!» – ответили эхом афганские горы Шахджоя.

 

ГЛАВА 7

 

«Шахджой», здесь год прожитый мной,

и леденящий зной…»

 

Вилаят (провинция) Заболь – административно-территориальное образование на юго-западе Афганистана примкнувшее кусочком выжженной солнцем степи к границе с Пакистаном. Нисходившие на нет отроги Памира, «разрезав» ее по диагонали на турбулентные "коридоры", зажали хребтами некогда плодородные равнины, изрезанные мандехами и руслами высохших рек. Спекшиеся в панцирь обезвоженные почвы междолинных пространств, прорастая желто-зелеными клубками верблюжьей колючки, трескались, образуя причудливые формы солончаковой «мозаики». Здесь Гиндукуш склонился перед пышущей зноем пустыней Регистан, словно расстаял, рассыпавшись раскаленным песком на сотни километров. Перепады высот, температурный фон зарождали самум, воздушные массы которого, поднимая пыль и песок, устремлялись в межгорье долин, иссушивая остатки влаги, оставшейся после сезона дождей.

Гарнизон «Шахджой» раскинулся на пути горячего воздуха пустыни, подвергаясь ежедневным атакам «Хоттабычей», терзавших инфраструктуру городка и людей. Раскаленная броня обжигала руки бойцов, открытые участки тела, горячий песок, словно наждак, «обтесывал» лица десантников, превращая их в коросту, вызывавшую боль при бритье «Невой» или «Спутником».

Сложным был регион дислокации гарнизона «Шахджой»! Находясь в отрыве от главных сил 40-й армии, он не всегда был обеспечен материальным запасом по нормам автономной жизнедеятельности и выполнения боевых задач. Колонны с материальными средствами приходили в Шахджой в три-четыре месяца - раз, в зависимости от обстановки. Для этой цели проводилась армейская операция, в которую включалась боевая и другая техника, авиация, артиллерия, танковые подразделения, привлекались подразделения афганской армии. Боевые действия рассчитывалась на полторы-две недели, в ходе которых колонна, пробиваясь через горы, душманские засады, минно-взрывные заграждения, теряла солдат, офицеров, технику. Приходила, разгружалась и снова возвращалась в Кабул.    

    В Шахджой редко прилетали представители командования, высоких штабов, комиссий различных уровней, но уж, если добирались – выбирались не просто! Но об этом из них никто не жалел! Высшее командование требовало от меня по средствам связи ускорить отправку засидевшихся в Шахджое проверяющих, топало ногами, ругая за нераспорядительность. Я же объяснял положение дел сложной обстановкой в провинции, невозможностью вылета авиации из-за лунных ночей, обстрелов гарнизона, душманских атак на заставы. Члены комиссии благодушно улыбались! Они не лезли в глубину вопросов, не терзали за партийно-политическую работу, не докучали дурацкими вводными по реагированию на душманские налеты. Жили себе и жили! Мне от этого было не жарко и не холодно! Проблемы-то не было! Один только перелет из Кандагара в Шахджой по «наградной тарифной сетке» равнялся ордену Красной Звезды. Они его заработали! «Ордын дай, ордын дай! Если ордына нет – медал давай, медал давай!» – пел на «пересылке» в Ташкенте солдат-узбек, отправляясь в Афганистан. Эти ребята в полковничьих погонах его выполнили! В смысле - долг! Награды выписаны! Оставалось по полной использовать свободу пребывания в отдельном гарнизоне вдали от начальства… Эту свободу я им обеспечивал... Разные были ситуации.  

Командованием 40-й армии группировка советских войск в Шахджое, прежде всего, была нацелена на поддержку власти Наджибуллы в деле укрепления Саурской революции в провинциальном центре Калати-Гилзай, уездных центрах зоны «Юг». До апреля 1985 года в провинции Заболь не было советских войск. Силами ограниченного контингента или афганской армии здесь не проводились армейские операции. Небольшие подразделения Царандой (полиции), оперативных групп ХАД (сил безопасности) осмеливались на локальные операции, направленные в угоду власти в решении узконаправленных задач, но их результаты не влияли на привлечение на свою  сторону руководителей пуштунских племен. Это было главным фактором, позволившим вооруженной оппозиции править бал на территории Заболья, более того – создать мощнейший укрепрайон под кодовым названием «Сурхоган» (по советской терминологии и названию кишлака, прилепившегося к предгорью Сургар), где сосредоточились отряды пуштунской оппозиции, которыми руководил известный в регионе и за его пределами духовный лидер мулла Мадат. Его отряды отражали любые атаки советских и правительственных войск, противостояли налетам тяжелой авиации, артиллерийским системам залпового огня.

Попытки разведгрупп 186-го отряда специального назначения ГРУ, входившего в состав гарнизона «Шахджой», исследовать район Сурхоган, приблизиться к его границам, чтобы оценить происходившие там процессы, едва не окончились их гибелью. Что навсегда отбило охоту у «спецов» лезть к вотчине уютно обосновавшихся под боком душманских вооруженных формирований. Усиленные колонны 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии, прибывавшие с материальными запасами из Кабула в Шахджой и Калат, пытались разнести рассадник душманского сопротивления системами залпового огня, но они также не принесли результатов. Укрепрайон «Сурхоган» находился всего лишь в пятнадцати километрах от гарнизона «Шахджой», что позволило душманам блокировать нас в  плотное кольцо и держать в напряжении.

Пролегавшая по берегу Тарнакруда дорога из Шахджоя в Калат расстоянием в 90 километров контролировалась нами не далее, чем на один-два километра от позиций заставных подразделений. Дальше влияние на нее силами и средствами, имеющимися в распоряжении начальника гарнизона, не распространялось – хозяйничали душманы. Боевое крыло непримиримых пуштунских племен обеспечило деятельность местного исламского комитета, взявшего в руки политические, контрольные и судебные функции, распространяемые на территорию провинции Заболь.

Сбитый «Стингером» самолёт афганских авиалиний (позднее факт подтвердился комиссией афганских ВВС) я расценил в качестве черной метки о начале оппозицией активных мероприятий в отношении гарнизона. Необходимо было находить эффективные меры сохранения собственной авиации, летавшей на малых высотах по обеспечению малопродуктивных вылазок разведывательных групп «спецов», поставкам в Калат необходимых материальных запасов, думать, как сберечь личный состав от ненужных и неоправданных потерь.

Выводы я делал после проводов Вячеслава Николаевича Борисова, улетевшего следующей ночью в Кандагар, а затем – Кабул вместе с командиром полка Коноваловым и полковником Матвиенко. Они были неутешительными по причинам, побудившим меня глубже вникать в задачи вверенного мне гарнизона, чтобы включиться в боевую работу. Не хотелось торопить события. Собственным планом предусмотрел ключевые вопросы приёма личного состава, техники, вооружения, заставных подразделений, изучение зоны ответственности, противника, боевой составляющей гарнизона «Шахджой». С начальником штаба Николаем Игнатовым, не торопясь, пролистывали документы боевой деятельности батальона с момента его прибытия в провинцию Заболь, не подозревая что в ближайшее время окунёмся в ситуацию, получившую позднее название – «афганский капкан».

Разбирая собранные в папки приказы, распоряжения, пояснительные записки, я вчитывался в содержательную часть документов, графические выдержки, планы, схемы подразделений батальона на местности. Изучал исходные данные: наличие вооружения, боеприпасов, техники, анализировал показатели для выработки решения по активизации противодействия душманским формированиям, имеющимися в гарнизоне силами и средствами.

Ряд документов начальник штаб комментировал пояснениями вариантов возможной замены позиций рот, взводов в «привязке» к карте выходов по направлениям. Шестнадцатилистовая карта-«сотка» открыла 80-ти километровое пространство до пакистанской границы, где кряжами и хребтами была распорота иссушенная пеклом земля. С этого направления на форпост «шурави» под названием «Шахджой» из-за границы рвались душманские караваны, боевые отряды, сосредоточившиеся в укрепрайоне «Сурхоган». Они атаковали уездный центр Алакадари-Шахджой, провинциальный Калати-Гилзай, обстреливали из реактивных пусковых установок позиции гарнизона.

– Обратите внимание, Валерий Григорьевич, – Игнатов отчеркнул населённый пункт на границе с Пакистаном, – от перевалочной базы Камаруддин-Карез до Сурхогана – не более 90 километров высохшей степи, изрезанной не очень глубокими мандехами. Эти овраги, русла рек легко преодолеваются «Хондами», «Симургами», «Мерседесами». Летят по ним – будь здоров!

Дороги, значит, условны?

Именно! Сезоном дождей размываются – появляются новые, и «духи» по ним «чешут» – шум идет!

Автородео с оружием устраивают вне дорожной сети?

Ну, да! Пыль спеклась в панцирь и лети по нему километров 60 в час и все дела!

М-да! Вызови-ка Черкасова!

Писарь, – окликнул солдата «царапавшего» за столом расписание занятий.

Я, товарищ капитан!

Начальника разведки к комбату!

Есть!

А «спецы»?

Валерий Григорьевич! Вы их видели? У них офицеры отказываются воевать! А вы – «спецы»? На построении глянете на это войско, отпадут многие вопросы.

Хорошо, в смысле – хреново. Круг задач, определенных им армией? Округом? Москвой – из конца-то в конец?

Игнатов не ответил. В штаб батальона вошел Черкасов и четко доложил:

– Товарищ гвардии майор, капитан Черкасов по вашему приказанию прибыл!

– Присаживайся! – указал я на стул начальнику разведки. – Вникай в наш разговор с начальником штаба. Мы обсуждаем возможности «спецов» в рамках безопасности гарнизона и географию их задач в полосе Шахджой – Калат. Включайся!

Я разложил рабочую карту таким образом, чтобы втроем нам было удобно ориентироваться в ней и обсуждать вопросы, которые меня интересовали.

Задачи им «нарезают», Валерий Григорьевич! – продолжил мысль Игнатов, – но это не значит, что «спецы» реагируют должным образом!

Товарищ майор, разрешите! – Черкасов, как на уроке поднял руку.

Ну!

Вылетают ли «спецы» на «вертушках», товарищ майор, выходят ли они на задания в пешем порядке – отсидятся в мандехах и назад.

Не понятно, товарищи офицеры! Получается, что ничего не получается… Каламбурчик, твою мать!

Так и есть!

А что результат?

Результат требуется! Им не успеет запахнуть, как командование крутит дырки для орденов! Но его нет!

Взглянув на Черкасова, я подумал, что в тактике «тутошного «спецназа» открылось немного страниц, которые бы служили подспорьем в организации совместной работы по уничтожению противника.

– А, как его? Нечитайло? С ним Коновалов учился в академии. Что за мужик? Вроде педант, усы топорщит для важности!

Игнатов сморщился, но встрял Черкасов:

       – Начитан, «шпарит» «по-аглицки», а так – гниловат… Заместители – вообще «криндец»! В особенности замполит – труба дело!

– Боевик? Гусар?

Хлебнув «Боржоми», начальник штаба хохотнул. Не вдаваясь в подробности, Черкасов уточнил:

– От этого «боевика» – зубы ломит! «Взяли» они как-то ржавую «бурубухайку», назвали «караваном» и всё бы ничего – доложись Нечитайло. Он, как положено, оформил бы представления на медали – себя не обидел, а замполит возьми, да «полосни» из автомата по пассажирам... Больше этого «боевика» на выходы не берут.

– Дурака включил?

– Черт его знает! Чумовой, Валерий Григорьевич! – поставил точку Игнатов. – На дружбу будет напрашиваться … Точно!

– У вас караван-сарай какой-то...

Соленый пот от выпитой «Боржоми» попал в глаза. Нарушился питьевой режим, пиши – пропало. Я сидел в штабе батальона в прилипшей к телу «хэбэшке», лениво отбиваясь от липких и кусачих мух.

– Что с пастухами, Черкасов? – обратился я к «Канарису», полагая, что времени на их разработку и получение информации было достаточно.

– «Духовская» разведка работает, товарищ майор, ведёт наблюдение, рыская вокруг лагеря и по трассе Мукур – Калат, где «спецы» высаживают группы, рассчитывая на случайный результат, но…

– Ясно! Что-нибудь конкретное есть?

– Вне сомнения – относятся к визуальной разведке муллы Мадата, у всех троих плечи потерты ремнями автоматов.

– Они об этом доложили?

– Я сам вижу, товарищ майор!

– Что видишь – хорошо! А кто они? Откуда? Где их кишлаки?

– А зачем, товарищ майор? Вывезу их за дорогу, закопаю и все дела!

– Проблема не в этом, Черкасов, чтобы закопать их или избавиться, а в том, чтобы разобраться с «перекинутыми» из Пакистана «Стингерами». Если ПЗРК в Сурхогане – одно развитие событий и мы на него влиять не можем, если в кишлаках напротив – другое! Значит, направлено против авиации нашего гарнизона. Понимаешь? 

– Так точно!

– Я и ставил тебе задачу - вникнуть в происхождение пастухов, чтобы разобраться с угрозой нашей авиации. Прибудет колонна из Кабула «навернем» по кишлакам из БМ-21, «причешем» своей артиллерией, глядишь, зауважают! Иначе нельзя, Черкасов! Ясно?

– Ясно, товарищ майор!

«Покрути» еще «духов» и в Шахджой – в ХАД, там есть специалисты по вышибанию истины.

– Есть, товарищ майор!

– Пройдемся по «коридорам» переброски оружия в Заболье! «Спецы» сотрудничают с центрами информации?

– Символично. В Калате, как вы знаете, разведывательные центры КГБ и ГРУ, задача которых направлена на получение информации, частью которой они делятся со «спецами», другую – большую, отправляют в Москву. Но, увы, она малодостоверна, ограниченна и несвоевременна, доверять ей – смерти подобно. Перепроверка другими источниками, задействованными в перехвате «духовского» оружия, снижает актуальность работы по ней.

– «Спецы», значит, «аховые».

– Какие «спецы»? Собрали бойцов из разных частей, округов и этот «винегрет» назвали «спецназом» – их самих-то от «духов» не отличишь!

– Не скажи, Черкасов! Года три назад мне пришлось в Казлу Руде готовить командиров разведгрупп спецназа – парни были что надо, причем, многих национальностей!

– Не знаю, товарищ майор, но офицерам наших «спецов» уклониться от боевой работы – обычное дело! Не хотят воевать!

– Да, брось ты!

– Точно говорю, товарищ майор! – закипятился начальник разведки.

Вспомнив первый Афган, мне с трудом верилось, что офицеры «спецов» отказывались воевать! Не укладывалось... Но не верить начальнику разведки, я тоже не мог.

– Занимайся, Алексей, мы с начальником штаба «поморщим» лбы над обстановкой в зоне и документами.

– Есть! – ответил Черкасов и вышел из штаба батальона.

– Горячий парень! Как он, Николай?

– Отличный офицер, разведчик – тоже, резковат. Родом из Мордовии, выпускник нашего училища 1983 года.

– Хорошо! Едем дальше! Общая информация о противнике за последнюю неделю? Каким образом она обновляется?

– Минутку, Валерий Григорьевич, возьму «секретку».

Николай Александрович достал из обшарпанного сейфа, выкрашенного синей краской, секретную тетрадь, где фиксировалась информация о противнике, и пролистал несколько страниц.

– Начну с характеристики базового района. Сурхоган – кишлак в предгорье хребта Сургар, ставший именем нарицательным душманского укрепрайона с особенностью переплетения хребтов и образования горного узла, где американцами в свое время зондировались ископаемые. К слову сказать, одна из застав батальона расположена на одной из скал, где янки оставили знак, обозначенный в таблице Менделеева «U» – уран.

– Поди ж ты? Не влияет на систему деторождаемости?

– Кто его знает…

– М-да, ребята, вы меня разочаровываете...

Рассмеявшись, Игнатов продолжил:

– Заставой командует Суворов, кстати, именно на его скале Борисов приказал выставить выносной пост с «Утесом».

– Он говорил об этом решении.

– Угу! Под заставой – радоновое озеро с изумрудного цвета водой, где мы, случается, мочим трусы – купаемся, под прикрытием разведчиков Черкасова и БТР …

– Это оставим...

– «Сурхоган»! По данным агентурных разведок обеих ведомств в укрепрайоне «духами» сосредоточено свыше десяти тысяч активных штыков. Подчёркиваю – особо непримиримых! Хребты имеют выработки в глубину и горизонтальной плоскости на сотни метров, что способствует созданию разветвленной круговой обороны, в том числе ПВО. Сбитый над нами самолёт, вне сомнения, спланированная акция, проведенная моджахедами с Сурхогана.

– Это не доказано, Николай!

– А зачем?

– Я скажу – зачем! Дальше!

– Пещеры оборудованы складскими помещениями под вооружение, боеприпасы, продовольствие, одежду, запасы воды. Укрепрайон оснащён всем необходимым для боевых действий. Препятствий этому немного! Вертолётная авиация гарнизона, находясь в оперативном подчинении «спецов», работает в их интересах и ближе десяти километров к обороне противника не подлетает. «Спецы» однажды с гонора и собственной бестолковости сунулись к «Сурхогану», но едва унесли ноги – больше туда их мешком орденов не заманишь.

– Стоп, Николай! Возникает вопрос: почему руководство формирования, к примеру, мулла Мадат не видит смысла в активных мероприятиях в отношении гарнизона? Почему бы ему частными атаками не потрепать нам нервы? Выжидает? Вряд ли! Присматривается? Тоже – не правда! Он знает о нас  все, что ему надо! Складывается впечатление…

– Так и есть, Валерий Григорьевич! Возможно, у них более глубокие и далеко идущие цели. Может, в рамках политики национального примирения, хозяева поручили залечь на дно и не будоражить общественное мнение в период, когда на высоких уровнях принимаются знаковые решения? Собственно, что для него гарнизон советских войск? Стоит себе и стоит! Зачем привлекать внимание сообщества, если перед муллой поставлены задачи иного плана? На будущее!

– Возможно, это связано с нашим выводом …

– Возможно! И вот ещё что: госпиталь в Сурхогане обслуживается французским медперсоналом – женским. Это значит, «духи» на ближайшую перспективу имеют серьёзные намерения, поддерживаемые западом.

– Ну, да… Женская, говоришь, обслуга? Хоть самому иди на захват!

– Ага! Порубят на куски и скормят собакам!

– У них не заржавеет!

Игнатов сосредоточился на записях в тетрадке, которая в принципе была не нужна – информация, помеченная в ней, регулярно переносилась на лежавшую перед нами рабочую карту.

– Основные задачи противника, – продолжал Игнатов, – поставка оружия с пакистанской территории. Хозяева дают – берут. Я не могу сказать, что за последние полгода противник проявил себя активными вылазками. Беспокоил? Да! В ночное время «духи» используют тактику просачивания с оружием и боеприпасами на технике высокой проходимости. Бросок через границу и через пару часов они в укрепрайоне, забрали раненых, больных и обратно. Пресечь перемещение караванов с оружием не представляется возможным. Случайные и чаще всего «контрольные» «духовские» «бурубухайки» на «живца» иногда попадаются «спецам». Они их квалифицируют караванами, дают наверх статистику, «срубают» ордена, а груз идет по назначению, словно вода через сито. Потери «спецов» за это время составили более двадцати человек убитыми и вся беда в их элементарной неспособности к ведению специальных операций.

– Я-я-ясно!

Мне хотелось врасти в обстановку вверенной мне зоны и почувствовать дух, атмосферу, в которой жил и выполнял задачи «Шахджой», но оптимизма и задора я не испытывал. По докладу начальника штаба и полученной информации от других источников создалось впечатление о судорожных попытках «спецов» «подогнать» под себя результат с заявлением самодостаточности, но, к сожалению, не противнику, а командованию бригады. Между Шахджойским и Кандагарским «спецназом», входившими в состав 22-й бригады, шел «соревновательный» процесс, который сводился к неоправданным потерям в обеих отрядах без малейших намеков на результат, который бы влиял на обстановку в Заболье.

– Тем не менее, – уточнил Игнатов, – сказать, что противник перехватил инициативу и переломил ее в свою пользу – нельзя. Смотрите, – начальник штаба указал на очерченое синим цветом ущелье, теснину, где проходила дорога. – Это коридор, задействованный моджахедами для проводки мобильных караванов, где они вначале пускают разведку на мотоциклах или трактора с тележками, вроде как на сельхозработы. Стартуют ночью вне дорожной сети по заранее «пробитому» маршруту и перемещаются в зону своих интересов с включенными фарами, провоцируя на себя огонь возможных засад «шурави».

– Наглецы!

– Ничуть! Продумано!

– Ну-ну!

Попивая из прохладной бутылки «Боржоми», я проникался обстановкой, доводимой начальником штаба, вдумчиво и основательно.

– Сигналом по средствам связи, которые нам и не снились, «духи» подтягивают прикрытие. Оно в боевых порядках «фильтрует» маршрут, снимая информацию с агентуры, расположенной вдоль коридора. Убедившись в «чистоте» прохода, включает непосредственное прикрытие каравана, которое несёт персональную ответственность за перемещаемый груз.

– Принцип ясен, Николай, он не изменился с моего первого Афгана. Результат у «спецов»?

– Ничего существенного! Есть у них несколько офицеров, которым Нечитайло доверяет группы, а так… Увидите сами.

– Добро, «пройдёмся» по батальону: 8-я и 9-я роты семью заставами прикрывают гарнизон по периметру. Взводы разведки, связи, АГС-17, материально-технического обеспечения, саперное отделение, ремонтное и медицинский пункт составляют базовую группировку «Шахджой». Откровенно немного! 7-я рота в Калате, так?

– Да! В Калате с приданной ей артиллерией БМ-21 и Д-30 – прикрывают провинциальный центр от душманских атак. На самом деле – разведывательные центры «бородатых» и КГБ.

– Бородатых?

– В смысле – «гэрэушников», отрастивших бороды под «духов», для маскировки

– «Духи» их за километр распознают по запаху – не то, что по одежде! Это наука – переодеться в «духовскую» одежду и сойти за своего!

Мы с Игнатовым посмеялись над незатейливыми ребятами из ГРУ.

– Товарищ гвардии майор, разрешите обратиться к начальнику штаба!  

За соседним столом писарь батальона корпел над расписанием занятий.

– Давай!

                   Товарищ капитан, в парково-хозяйственный день планировать «обкатку» техники?

Оторвавшись от карты, Игнатов пояснил:

                   Валерий Григорьевич, обкатка техники нужна, она у нас хлам, к слову сказать, «зампотех» – тоже.

Солдат поперхнулся, едва не рассмеявшись, но, зная нелёгкую руку Игнатова, не испытывал судьбу. Я хотел попенять начальнику штаба, мол, боец же рядом.

– «Зампотеха» знают все, Валерий Григорьевич, пальцы веером, отход, подход, фиксация и доклад начальству с легким прогибом. Реально же шестьдесят процентов техники – колом! Не сдвинется с места!

– Вы меня до инфаркта доведёте!

– Докладываю, как есть!

– С техникой разберёмся. Включай "обкатку", солдат! Продолжим!

Делая выводы по анализу местности, я констатировал – общее впечатление складывалось. К оценке противника, блокировавшего гарнизон, мы подошли с основного объекта. Сурхоган! Я не строил иллюзий относительно истинного назначения оплота душманских формирований, находившегося всего в пятнадцати  километрах от гарнизона, понимая, что укрепрайон имеет разноплановые задачи своих покровителей: от блокирования магистральной трассы Кабул-Кандагар до поставок оружия моджахедам, действующим в провинции Заболь и глубинных районах страны.

«Чем направление Заболь привлекательно «духам»? – думал я, пытаясь сложить картину организации душманами поставок материальных средств через территорию провинции. Вне сомнения, проездными путями, удобными для проезда автомобильного транспорта, способного к переброске оружия на большие расстояния в кратчайшие сроки, в том числе – складированию его в укрепрайоне. Что ещё о противнике, который чувствует себя абсолютно безнаказанно? С этим вопросом я обратился к начальнику штаба.

– В отличие от традиционной тактики моджахедов, присущей горным районам, где «духи» собраны в мелкие, мобильные отряды – наш противник в местах дислокации сосредоточен в формирования. «Сурхоган» – базовый центр, где планируются и откуда проводятся боевые операции моджахедов, вобрал в себя, как я уже сказал, до десяти тысяч бойцов. Много техники, вооружения, причем – зенитной. Укрепрайон наполняется материальными запасами – вплоть до радиостанций последнего поколения, медицинскими средствами, специалистами в области радиоперехвата и пеленгации.

– Такое впечатление, что «духи» готовят войсковую операцию.

– Какие проблемы? Их, говорят, в Пакистане до двух миллионов из близлежащих провинций! Жить-то на что-то надо!

– В людских ресурсах, материальных «духи», как я понимаю, проблем не испытывают! Гонят караваны и гонят!

– До 85-го года – вообще раздолье: ни советских, ни правительственных войск. В Шахджое и Калате власти никакой! Своя!

Я вглядывался в карту, где синим цветом за противника обозначены места его скопления, постоянной дислокации, установленные маршруты перемещения. Косое крыло гигантского хребта Сургар вместило армию моджахедов, сосредоточенную в непосредственной близости от магистральной трассы Кабул-Кандагар, в случае перекрытия которой нарушалась связь Кабула с провинциями Кандагар, Гильменд, Фарах, другими. Множество проездных путей, позволивших «духам» гонять машины с грузом от границы с Пакистаном до Сурхогана, олицетворяли оплот вооружённой оппозиции, правившей бал на юге Афганистана. Причём караваны шли дальше – в горные районы страны, где ощущался «голод» «духов» в современном оружии.

Выводы не утешали. Зажатый хребтами гарнизон был бельмом на глазу душманских формирований, раздражая верхушку «Альянса семи», заокеанских и арабских хозяев. Действия вертолётной авиации и сумбурные, понятно, вылазки «спецов», задирали моджахедов, потому что гарнизон «Шахджой» находился на территории, испокон веков считавшейся Пуштунистаном. Заболь только в 1963 году освободилась от зависимости Кандагара!

Чем дальше я вникал в ситуацию в боевой составляющей вверенного мне гарнизона, тем яснее складывалось впечатление общего положения в Заболье. С одной стороны, противник стремился к системным поставкам оружия в Афганистан, с другой – в Пакистан из Гильменда шли караваны наркотика и другой контрабандной продукции. Все стороны афганского конфликта эта ситуация устраивала, кроме одной… Мы об этом уже говорили...

Меры нейтрализации гарнизона «Шахджой», выбранные моджахедами, были эффективны и коварны. Полевые командиры, отказавшись от прямого воздействия на его инфраструктуру методом нападения мелкими отрядами, ограничились обстрелами реактивными снарядами и вылазками на заставы. Они умело создавали иллюзию тишины и спокойствия, за что я их мысленно благодарил каждым наступившим утром. Не атаковали? И хорошо! Но «духи» не дремали, отслеживая подступы к гарнизону выпасом верблюдов и баранов в непосредственной близости от застав.

Часть заставных подразделений окружали минные поля, выставленные с выходом батальона в Шахджой и расположением его подразделений по периметру гарнизона. Большие промежутки между заставами создавали опасность проникновения «духовской» разведки в стыки между позициями парашютно-десантных взводов. Минирование этих направлений носило вынужденный, но необходимый характер. Другое дело, с документальной точки зрения планы полей были оформлены небрежно, выставление мин сделано впопыхах, и к лету 1987 года командиры взводов и рот мало что знали об их точном положении на местности. В августе 1987 года начальник заставы старший лейтенант Аверьянов, опытнейший командир взвода 1977 года выпуска Рязанского воздушно-десантного училища, в третий раз прибывший в Афганистан, с прапорщиком тропосферной станции подорвались на минах в десяти шагах от траншеи заставного подразделения. Николай Николаевич Аверьянов был курсантом роты, которой в десантном училище командовал старший лейтенант Грачев. Да-да! Командир 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии, который через год после вывода моего батальона в Кабул напомнит мне:

– Марченко, я тебе Аверьянова  не прощу!

Я адаптировался к местным условиям, обстановке, разбирался в процессах, происходивших в зоне ответственности, принимал меры, необходимые для принятия на первом и последующих этапах. Душманы играли с нами в старинную русскую игру «кошки-мышки» и неторопливо плели паутину хитросплетений, озадачивших меня в первые недели командования гарнизоном. Обстановка в целом была изучена, оценена, приняты оперативные меры, но противника будто бы не было? Он не проявлял себя на дальних подступах к гарнизону, не отмечался на ближних! Батальонная разведка под командованием Черкасова изучала ситуацию!

– Не нравится мне это, Николай, – сетовал я начальнику штаба, – тишину и беспечность нам ловко «подсовывают» – напрягает!

– Выдерживают  принятую тактику, Валерий Григорьевич, – не мешают нам и не ввязываются в локальные бои. Последние полгода «духи» ведут себя спокойно, корректно, Калату достаётся – забрасывают снарядами, у нас же – последовательная тишина.

– Системная, Николай, тишина, а в ней есть логика! Вот в чём дело!

– Пусть так!

– Душманы другими не ста-а-ли! Я не могу понять, почему бы не наиб…ть по Сурхогану тяжёлой авиацией? Потренировать экипажи в боевых условиях! Курсантам летных училищ предоставить таким образом защиту дипломов. Или я не «въехал» в «момент» и что-то не понимаю? Тишина определенно не нравится.

– Хм… Хорошего мало… Всегда с прибытием колонны с материальными запасами, «Градом» наносится огневой налёт по «Сурхогану».

– Это, Николай, извини за выражение – возня в ширинке, надо по-настоящему долбить! Свежим взглядом это видится и чувствуется острее!

– Что я скажу, комбат, – позондируем!

– Выкладывай!

– Пока нечего! Наших «спецов» не интересует информация, касающаяся гарнизона, им нужен караванчик в две-три арбы и обязательно с ржавым карамультуком, чтобы «завалить» и доложить в бригаду, что, мол, мулла Мадат в последний момент улизнул, а там хоть не расцветай.

– Притула, мне показалось, неплохой «особист», думаю, отслеживает ситуацию и не пойдёт на инсинуации, хотя хитрющий, собака.

– Отслеживает, но гусь ещё тот! Пронюхает… Не то, что наш Санджуров – черный «доберман», плодящий стукачей…

– А-а-а… Наш-то? Доставал Борисова?

– Ещё как! Николаич в академию готовился, а эта падла «стучала» в дивизию!

– Пурин рассказывал!

– Откуда эти чада берутся? – вздохнул Николай.

– Про нашего «чаду» скажу. Оно было у меня взводным в разведке 108-го!

– Ни хрена себе!

– После выпуска из училища его направили ко мне в разведроту, и на первом же разведвыходе бойцы тащили его на себе. Сдох! Перевёл в «курковую» роту – он к командиру полка Халилову, хочу, товарищ подполковник, стать политработником! Халилов спрашивает: «Ты парень, какое училище окончил?». Он: «Рязанское воздушно-десантное». Так, какого же ты ... И так далее! Не прошло! Запросился в «особисты». Уехал ко мне на Родину в Новосибирск! Как мы знаем, случайные парни в «молчи-молчи» не попадают, а на чем они зарабатывают балы, мы тоже знаем!  

Эту историю я в нескольких словах поведал о нашем «особисте», обслуживающем батальон! Его фамилия была Санджуров. «Чёрный капитан» – кличка, которую ему дали солдаты за волосы вороньего цвета и черную дешевую душонку, которой пытался давить Борисова, но на мне сломался.    

– Я не знал, что он служил в разведке.

– Какой служил? Опозорил погоны, звание офицера!

Помолчали. «Стотысячная» карта, лежавшая между мной и Игнатовым, прилипла к влажной руке и вот-вот могла расползтись на кусочки. Жара в штабе батальона испепеляла, но не синих отъевшихся мух, жаливших в шею и потное тело.

– Тьфу, б…ть, заела эта мерзость!

– Звери!

– Оно и видно!

– Валерий Григорьевич, предлагаю на первом этапе принять предложенную «духами» игру в тишину и спокойствие. Нюх не будем терять, по периметру обороны проведём мероприятия, может быть, выставим скрытые засады, прикроемся минами. Подумаем. Какое резюме?

– Принимается, Николай!

Я согласился с предложением начальника штаба по «ленивому» выжиданию прояснения обстановки. Пусть все останется на своих местах – не будем собственным хреном дразнить собак в подворотне и посидим тихо, пока не наработаем необходимой информации о противнике.

– Хорошо, Николай, но с нашей стороны «духи» активных действий  не ждут! Изюминку чувствуешь?

– А то!

– Поехали дальше! Все же хочется понять истинные цели моджахедов в крупных поставках вооружения и боеприпасов из Пакистана в укрепрайон, если масштабные боевые действия ими не ведутся. Впрочем, как и переброска оружия в центральные провинции страны, с твоих слов, в последнее время не отмечалась.

– Мне думается, Валерий Григорьевич, мероприятия вооружённой оппозиции рассчитаны на перспективу, а не активное ведение боевых действий с нашими войсками.

– То есть, – я пододвинул ближе карту, – расчёты душманских лидеров строятся из мысли, что мы рано или поздно уйдём, а им дальше решать вопросы с правительством Наджибуллы и тем же Пакистаном. Так что ли?  

    Выходит, да! Подтягивают оружие на территорию, традиционно сложившуюся у пуштунских племён с незапамятных времен.

   Тогда получается, что задача гарнизона размывается политической линией и ограничивается контролем над магистральной трассой, а в целом – не имеет смысла. Большего я не вижу.

   Скорее всего, так и есть, Валерий Григорьевич – эпизодическое обеспечение проводок колонн с материальными запасами.

   Тогда теряется задача «спецов» по перехвату караванов – пусть себе идут, охраняем сами себя – местность открытая, контролируется. «Спецы», получается, выпадают из задачи, не вписываясь в канву операций. Следовательно?

       «Спецам» здесь делать нечего, – подытожил начальник штаба, – в Союз их на уборку урожая, больше пользы!

Исходя потом, мы с Игнатовым разбирали обстановку по гарнизону, в которой никак не прослеживалась атакующая инициатива противника. Фиксировались частые обстрелы наших позиций реактивными снарядами в Калате – с фосфорной начинкой, уездного центра Шахджой, но сказать, что противник навязывал свои правила – было бы несправедливым. Отдельными вечерами на Калат падало до 300 снарядов, но овладеть центром провинции моджахеды не пытались. Это случится через год – в июле 1988 года, когда гарнизон «Шахджой» расформируют и он покинет место дислокации. Душманы атакуют Калат со всех направлений и практически его захватят, разрушат. Только подтянутые из других районов войска снимут его блокаду.  

C июля 1987 года «духи» переключились на гарнизон "Шахджой", атакуя его реактивными снарядами. До самого вывода в мае 1988 года батальона в Кабул над нашими головами будут выть «эрэсы» и рваться по гребню «Г» - образного хребта Мулла-Бахаль-Коруна, прикрывшего нас от Сурхогана. С началом налетов я со связистом «залетал» на выносной командный пункт, находившийся на крыше управления батальона, и с него руководил огнем артиллерийской батареи. Обнаружить цели по пыли, поднятой пуском снарядов, было непросто. Находившиеся рядом наблюдатели их засекали, докладывали, я по карте определял их координаты и передавал по радио на пункт управления батареи. Артиллеристы давили пусковые установки огнем орудий, но вскоре выяснилось, что душманы особенно-то не подставлялись под наши снаряды. Они пристреливали пусковые установки, находившиеся на машинах с нескольких точек, привязанных к местности, делали залп и выдвигались к следующей точке. Остановка – залп, и машина мчалась к очередному реперу, с которого делался пуск, и только её видели. Засекая «эрэсы» по клубам поднятой пыли, я передавал по радио координаты артиллеристам, они делали выстрел, а противника уже и след простыл.

Батальонной разведке под командованием Алексея Черкасова я ставил задачи по работе на упреждение «духовских» атак и вычисление направлений, откуда душманы устраивали автородео по степи с нанесением ударов по гарнизону. Учитывая, что дальность полета снарядов составляла 6-8 километров, «духи» корректировали огонь пусковых установок силами своей разведки. Для чего высылали к позициям гарнизона корректировщиков, наводивших «эрэсы» по средствам связи на базовый лагерь. Зачастую роль наводчиков играли пастухи, подгонявшие стада верблюдов и баранов непосредственно к линии обороны заставных подразделений  

Разведчики батальона работали на упреждение и периодически хватали 14-15летних бачат, пастухов, пасших верблюдов рядом с гарнизоном – визуальной разведкой «духов» зондировались подступы к лагерю. Это нормальное поведение противника, который создавал для себя представление о положении наших подразделений на местности. Отмечу существенный факт – офицерский состав батальона не имел опыта работы с разведкой противника: передвижения верблюдов, лениво пасшихся в зоне видимости наших застав, перемещение транспорта по магистральной трассе, с которой лагерь просматривался на всю глубину, не оставляли у командиров впечатления того, что противник нас контролировал, искал лазейки.

  Из докладов командиров, отвечавших за уставновленные им сектора отвественности, следовало, что разведке батальона необходимо активизировать поиск решения,направленного на системное получение информации о противнике.  Гарнизон окружен противником. В беседах с начальником штаба я выделил рациональные зёрна организации собственной разведки в интересах базового лагеря, прекрасно понимая, что «спецы» нацелены на задачи, которые не распространялись на ситуацию вблизи гарнизона. Игра с противником в «кошки-мышки» продолжалась.  

С Игнатовым мы сидели и думали над ближайшими задачами батальона и  гарнизона, отрабатывая тактику противодействия окружавшим нас душманским отрядам. Мне не виделось в намерениях противника агрессивно-атакующего характера, что говорило в пользу его правильной оценки. Противник приоритетным направлением деятельности выбрал накопление военного потенциала для будущих сражений в иной конфигурации политических раскладов.

Скорее всего, так и было. Руководство вооружённой оппозиции в рамках политики национального примирения встречалось в Пакистане с советскими представителями по линии МИДа и приняло за факт желание СССР выйти из афганской войны, поэтому смещало акценты на реализацию своих далеко идущих планов в другие направления. Подготовку баз, оружия, снаряжения, продовольствия, боеприпасов, средств связи без обязательного контакта с советскими войсками. Душманов устраивала перспектива грядущей борьбы за центральную власть – так зарождался талибан!

Пришедшие через несколько лет к власти талибы уже имели созданную структуру вооруженных отрядов, имевших опыт боёв с Советской Армией в течение девяти последних лет. Усилив религиозно-радикальную составляющую, ставшую идеологией движения, они устремились на север – центр мусульманского пояса. Таким образом, современный терроризм стартовал агрессивной атакой на цивилизацию планеты Земля.    

 

 

 

ГЛАВА 8

 

Суровые будни "Шахджоя"

 

Врастание в обстановку вверенного мне «Шахджоя» происходило на фоне психоэмоциональной адаптации, позволившей спокойно и взвешенно подойти к выработке боевой составляющей гарнизона с позиции своего видения обстановки. Большие начальники не дергали на доклады и заслушивания, не пили ведрами кровь за санитарно-эпидемиологические показатели, не требовали отчетов по партийно-политической работе. Я плавно вписывался в жизнь гарнизона, оценивая преимущество командира-единоначальника, принявшего под командование серьезную автономную тактическую единицу с правом принятия решений на основе собственных выводов и убеждений. На плечи взвалилась огромная ответственность!

Уверенным ощущением под ногами Шахджойской почвы, несомненно, служил опыт 1979 – 1981 годов, где посчастливилось в Афганистане командовать  разведывательными подразделениями 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии. Боевой опыт цементирующей ниточкой прошел через всю мою деятельность в Шахджое, не потребовав консультаций вышестоящих штабов, дивизии, армии. Я просто впрягся в порученное дело и пошел вперед!  

Наращивал информационную базу по докладам заместителей, командиров рот, своим наблюдениям, оценивая ситуацию в реальном измерении вне независимости от предпочтений, сложившихся при Вячеславе Николаевиче. Мне было важно увидеть положение дел таким,   каким оно было в действительности – без прикрас и желания отдельных командиров «споказушничать». Это – точно не проходило! Если я видел системный процесс отлаженной боевой работы, жизни, быта личного состава, где не требовалось вмешательство комбата, я поощрял командиров на инициативные устремления в усилении боевых возможностей вверенных участков ответственности, поддерживал их разумные предложения.

Деликатную деятельность тропосферной станции, подчиненной ГРУ, прикрывала 6-я застава под командованием лейтенанта Курилова. Здесь же, замполит роты старший лейтенант Смотров показал мне изобретение, поразившее воображение. Рационализатор смонтировал в единый блок четыре вертолетные кассеты неуправляемых реактивных снарядов, подключил их к системе управления, источнику питания, многократно увеличив боевые возможности заставы.  

Вертолетная кассета снаряжалась тридцатью двумя НУРСами. Собранная система включала в себя четыре кассеты, определив, таким образом, боекомплект в сто двадцать восемь ракет, улетавших на расстояние свыше шести километров. Самодельная установка стреляла одиночными снарядами, несколькими выстрелами и залпом, от которого стонала иссушенная степная пыль. Мне Смотров продемонстрировал залп самодельной «Катюши»! Пуск! И огненные стрелы ракет, протаранив «зазевавшийся» «Хоттабыч», всполохами ушли на цель. Фронт сплошного поражения составил полосу в сотни метров, аналогичный заградительному огню артиллерии. Впечатлило!

Если бы «духи» решились на атаку, уцелеть в море огня шансов не оставалось. Через полтора месяца «духи» атакуют ночью 6-ю заставу с рубежа кишлака Мастакуль, тяжело ранив в голову десантника. Залп самодельной «Катюши» Смотрова накроет душманов, растерзав их на куски. Следом последует залп осветительных ракет – гирлянды огней на парашютах, высветят противника в открытой степи, которого десантники доработают штатным оружием заставы. «Духовская» атака захлебнется!  

У Смотрова я ознакомился с 12,7 миллиметровым крупнокалиберным пулеметом «Утес», не состоявшим на вооружении Воздушно-десантных войск, но 103-я воздушно-десантная дивизия в Афганистане им была оснащена. Заместитель по политической части и здесь проявил себя рационализатором-конструктором, прикрыв пулеметчика броневыми щитами, вываренными из корпусов старых БТР. Везде, где командиры и политработники, солдаты и сержанты проявляли инициативу во благо выполнения воинского долга, я приветствовал их начинания. Где этих процессов не происходило, не отмечался поиск разумных решений, реакция моя была жесткой.    

Прибежал ко мне однажды замполит «спецов» Шайдмухаммедов:

– Командир, у вас в батальоне есть прапор, специалист – золотые руки. Кровь из носу – нужен до вечера!

– У нас и Зухра есть, Шайдмухаммедов! Шить, стирать не может, но любовью заниматься – золотые руки!  

– Ха-ха-ха! Не думал, командир, что вы любите анекдоты! Всегда серьезный, не улыбаетесь!

– Какие анекдоты, Шайдммухамедов? Смотри! – я кивнул на стенку.

Над кроватью «зампотеха» висела исполненная на мелованной бумаге картина полуголой восточной красавицы с аппетитно оголенным животиком.

– Ё! Дай, командир!

– Прапорщика тебе дай, бабу голую – тоже дай! А она, похоже, дает зампотеху!

– Ха-ха-ха! С Зеневичем решим! Прапорщик нужен, командир! Век не забуду!

   – Фамилия специалиста?

   – Щас! Митькин! Как зовут прапорщика?

   – Фамилия – Карпов, – крикнул «адъютант».

   – Карпов? Он в связи, слышал, разбирается. Зачем?

   – Потом, командир, потом!

   – Идем!

С Шайдмухаммедовым вышли на линейку управления батальона:

   – Дневальный, прапорщика Карпова ко мне!

       – Есть!

К нам подбежал прапорщик в неопрятной и не очень свежей «хэбэшке».  

– Товарищ гвардии майор, прапорщик Карпов по вашему приказанию прибыл!

Глаза «специалиста» с умилением «постреливали» на Шайдмухаммедова – было в них что-то заговорческое, чего мне знать необязательно.

– Что с аккумуляторами, Карпов! Где график перезарядки заставных подразделений, базового лагеря? Мы с тобой, о чем говорили?

– Товарищ майор! Товарищ майор! Графики сделаны! – скороговоркой зачастил прапорюга! – Роту Коновалова закончу вечером, завтра – Тарнавского, в субботу – аккумуляторы разведчиков. Все по графику!

Хитрющий – мало сказано! Карпов преданно смотрел в глаза, не иначе, чтоб быстренько отделаться от комбата.

– Вечерком посмотрим! Сейчас к майору Шайдмухаммедову, в 18.00 – доклад о прибытии.

– Есть! Понял, товарищ майор!

Шайдмухаммедов, схватив под руку Карпова, потянул за собой.

– Спасибо, командир, спасибо! Митькин, за мной!

«Что объединяет двух антиподов, – пожал я плечами, – в служебном положении и физическому развитию: «замполита «спецов» – боксера, «шкафчика» дубовой породы и прапорщика Карпова: дунь – упадет? Надо уточнить у Черкасова».    

Еще одна мысль не выходила из головы! Где зампотех «оторвал» полуголую девицу на лощеной бумаге? В нашем магазинчике пикантными картинами не торговали, в Кабуле он не был. Или схватил на трассе при досмотре «духовских» автобусов, куда однажды выезжал с начальником штаба, или тайно со «спецами» посетил Шахджой – уездный центр, что в восемнадцати километрах от гарнизона. То и другое – плохо! Нельзя при досмотре автотранспорта на предмет наличия оружия и боеприпасов допускать «прилипание» к рукам «бакшишных» вещей, тем более – несанкционированные выезды в Шахджой. Нельзя давать повод местному населению говорить о нас с ненавистью и презрением, нельзя ездить в населенный пункт для затаривания товарами. Как правило, отдельные любители «пошаманить» делали это тайно и скажем так – без обеспечения мероприятия, подвергая себя опасности быть убитыми или похищенными боевиками.

Поездки такого характера в первом моем Афганистане были организованной группой в сопровождении охраны и прикрытия. Иначе удачи не видать! Скольким нашим бойцам при подобных обстоятельствах отрезали головы и сколько бестолковых голов утащили в горы – статистика знает. Поэтому поездки такого рода вредны для здоровья и сопрягались с огромной опасностью для жизни. Картинка над кроватью зампотеха наводила на мысль о несанкционированных мной поездках в Шахджой со «спецовскими» прапорщиками. Почему со «спецовскими»? У меня в батальоне право выезда имели только два БТР-80: под номером «100» – мой, командирский и «101» – начальника штаба и разведчиков Черкасова. Они всегда находились в боевой готовности на случай экстренных выездов группы захвата или оказания непредвиденной помощи заставным подразделениям. Находились они на стоянке рядом с управлением батальона, то есть, были на виду!    

«Спецовская» же техника в Шахджой выезжала частенько: для обмена информацией с местным ХАД, установления личностей захваченных «духов» и просто «затариться». После некоторых раздумий я решил: «Переговорю с Нечитайло и с Зеневичем разберусь».

– Дневальный!

– Я, товарищ гвардии майор!

– Капитана Черкасова – ко мне!    

Подбежавший начальник разведки был не в духе. Обгоревшее на солнце аскетическое лицо «Канариса» выражало неподдельную муку.

– Что-то случилось, Алексей?

– Никак нет, товарищ майор! Все в порядке! Немного нездоровится – пройдет!

– Смотри! Приляг, поспи! Время есть – отдохнешь.

– Не-а, товарищ майор! Лучше расхожусь!

– Смотри! Не схватил бы заразы!

– Пройдет!

– Я вот что хочу спросить! Что может объединять замполита «спецов» и прапорщика Карпова? На первый взгляд – ничего! Но это не так! Верно? Они смотрят друг на друга с умилением. Ты же знаешь Шайдмухаммедова?

– Вы о чем, товарищ майор? – Черкасов округлил глаза.

– Нет, ты не понял! Я хочу знать, для чего Шайдмухаммедов на день ссудил Карпова?

Черкасов захохотал так, что проходившие мимо из летной столовой в модуль девчонки остановились.

– Ты чего, Алексей?

– Все-все, девочки! Извините, товарищ майор! Нервное! Я понял! Пойдемте!

Черкасов потянул меня в предгорье, где уютно дымилась офицерская банька. Рядом с ней находилось подсобное помещение, где, как можно понять, технари складировали хлам: катки, распредвалы, фрикционные диски, прокладки, гайки, ветошь.

– Детище подполковника Борисова. Смотрите, товарищ майор!

– О-о-о… Бардак! Зене-е-евича вотчина!

– Зампотеха. Вы дальше смотрите, товарищ майор! Дальше!

Зайдя с яркого света в помещение, я не сразу приметил бочонки, фляги, канистры, емкости разных конструкций. На первый взгляд пикантный чермет не сопрягался в единую последовательную мысль производителей. Но только на первый! Предметы народного промысла, позднее я поднял планку – творчества, объединялись общим механизмом, выстраданным непостижимым умом российской глубинки – змеевиком. Во-о-о-н оно, в чем дело!

– Черкасов! Что говорил Омар Хайям по этому поводу? Я имею ввиду – истину… Или в десантном училище по дисциплине партийно-политическая работа нам этого не давали?

– Подполковник Борисов…

– Подполковник Борисов, я думаю, огнем и мечом ходил по этому «творчеству»! Вроде, музейчика собралось, не стыдно и людям показать, черт побери! Зеневич сегодня же уничтожит! Но! Черкасов, одно «но»!

– Слушаю, товарищ майор!

– Комиссии к нам приезжают?

– Бывает!

– Дни рождения бывают?

– Так точно!

– Праздники: государственные, профессиональные, юбилейные?

– Тоже случаются!

– Выходит, к этому вопросу требуется творческий подход. Так, что ли?

– Получается, так!

– Я уже три дня присматриваюсь к баньке, что на берегу Тарнакруда… «Хлопчик» там ходит с бардовой рожей и погонами прапора…

– Банно-прачечный комбинат «спецов», товарищ майор.

– Я не об этом! Почему от прачки несет не стиральным порошком, к примеру, или мылом, а дрожжами. А?

– Вася…

– Вася? У Васи производство, Черкасов! Организуй у него «заначку» – ты над ней командир. Скажи – комбат просил! И еще передай – я умею быть благодарным! Но в нашем батальоне этого быть не должно! Зачем досужие разговоры? Так, что ли?

– Так точно, товарищ майор!

– Подполковник Борисов прав! Пьянство надо уничтожать! Выжигать каленым железом! Я это так понимаю, Черкасов!

– Так точно!

– Карпов, Карпов… Ай-я-яй, специалист, етит твою мать! Что ж ты думаешь, Алексей, по этому поводу? Идем! Закрывай!

Выйдя из вылепленной из глины технической каптерки, Черкасов завершил деликатную тему:

– Карпов, товарищ майор – мастер на все руки! От радио до самогонных аппаратов эксклюзивной конструкции. Одарен! Не без этого! Допускаю, что «спецовский» Вася выпал из строя и сжег аппарат, который делал им Карпов. В аппарате все: производительность, объемы, качество, простота, но вывести в режим без Карпова невозможно. Надо сказать, что комиссии чаще всего прилетают к «спецам», поэтому у них производство «продукта» носит принципиальный характер. Зашевелился Шайдмухаммедов? – Жди комиссию! Примета!    

– Ясно! Тему закрыли, Алексей! Иди, выспись!

– Товарищ майор…

– Я сказал – спать! Мне нужен здоровый начальник разведки!

– Есть! Разрешите идти?

– Проверю!

Показав для убедительности кулак Черкасову, я направился в парк боевой техники, где Зеневичем должен быть организован ремонт стареньких БТРов.

– Где «зампотех»? – спросил я после доклада прапорщика Мокану – добросовестного, исполнительного технаря.

– Не могу знать, товарищ майор! – шустро ответил сын молдавских виноградников и брендового напитка «Белый аист».

– Плохо, Сымен! Плохо!

Глазки-угольки прапорщика Мокану забегали, пытаясь сообразить, что же плохо?

– Зеневича нет – плохо! Техника стоит колом– плохо! Ремонт не организован – еще хуже! Что с тобой делать, Сымен?

– Дэк, работаем, товарищ майор!

– Дэк, результатов нет! А ты прибыл на усиление технической мысли батальона, как лучший специалист полка! Так что ли?

– Так точно!

– Сколько непосильным трудом выполняешь интернациональный долг?

– Полтора года!

– И что же? Молдаван не отличился или остался не замеченным подполковником Борисовым на представление к боевой медали?

Прапорщик потупился. Мне докладывали, что Семен Мокану (я его подразнивал – «Сымен») был отличным специалистом по ремонту «бээмд» и «бэтээров». Без его участия Борисов, к примеру, не видел возможности восстановления техники. Надо было принимать срочные меры! На Зеневича надежды никакой! Это ясно! Где он? А должен быть в парке и заниматься организацией ремонта.  

– Значит, так, Семен! Сколько у нас неисправных «бэтээров»?

– Семь!

– Хорошее число! Слушай внимательно! Мое условие – каждый понедельник представляешь мне по отремонтированному БТРу. Это реально! Через два месяца я отправляю в Кабул капитана Назарова. Он повезет в штаб полка наградные листы. Мне бы очень хотелось подписать наградной лист на гвардии прапорщика Мокану Семена Михайловича, представленного мною к боевой награде – ордену Красной Звезды! Слов на ветер я, Семен, не бросаю!

Мокану побледнел, но порозовел быстрее, чем можно было ожидать…

– Товарищ майор, запчастей …

– Вон, Сымен! – показал я на парк «спецовской» техники. – Ты же пасешься там… Сымен, Сымен…

– Разрешите по собственному плану работать? – вытянулся в струнку прапорщик, преданно хлопая черными ресницами. «В точку! Сделает!».

– Какие проблемы, Сымен? Работай!

С прапорщиком Карповым вечером состоялся другой разговор, в иной плоскости, не устраивающий «мастера на все руки» и меня отчасти.  

– Каким образом, Карпов, у тебя ходит «в друзьях» замполит «спецов»? – задал я зондирующий вопрос прапорщику.

– Товарищ майор, Игорек попросил помочь в обслуживании станций. В радио я разбираюсь.

«Угу! Замполит и обслуживание станций – «отличная» версия прапорщика!».

– Карпов, твои познания известны… Не кокетничай! Слушаю!

– Товарищ майор, товарищ майор …

        – Не юли, комбату врать – грешно! Что у вас с Игорьком за дела?

– Никаких дел, товарищ майор!

Нагловатые глазища Карпова лгали. Ну, что ж: кесарю – кесарево! Не мною придумано!

– Прапорщик Карпов!

– Я!

– Назначаю вас старшим «Орлиного гнезда» – на месяц! Без моей команды не спускаться – расстрел! Я внятно излагаю?

– Так точно!

Подобострастный прогиб прапорщика не убедил меня в искренности и хуже того, у него, скорее всего, наработались отношения со «спецами», коммерческие, что не могло не беспокоить меня, как командира и призывало внимательней вникнуть в процессы, имевшие место в воинском коллективе! Неопрятному Карпову, выпавшему из рамок выполняемых обязанностей, будет полезно возглавить выносной пост на скале, возвысившийся над гарнизоном «Шахджой». Это встряска хорошего тона, чтобы подумать о бренностях войны, где не всегда понимаешь, откуда ожидает опасность и приходит старуха с косой.  

Застава старшего лейтенанта Суворова устроилась на хребте с двумя смежными вершинами. В одну из них вцепился парашютно-десантный взвод, оборудовав из камней позиции и заминировав с северного направления склон. Другую, более высокую, оседлал выносной пост с тяжелым пулеметом «Утес», которому я присвоил имя «Орлиное гнездо». Подняться на него с заставы было не просто. У нас с замполитом, не далее, чем вчера, на подъем ушло около сорока минут. Крутой изгиб водослива со скальным грунтом не располагали нас с Назаровым к лирическому любованию пейзажем – высокогорье вышибло слезы и пот.

На верхней точке вершины нас встретили трое бойцов во главе с сержантом. Мы с Павлом Ивановичем прилегли на камни и вынуждены были полежать, восстановить дыханье. А красотища! На десятки километров открылась панорама выжженной солнцем степи, цепочек гор с мандехами, сети высушенных рек, разрушенных кишлаков, «Хоттабычей», «вертевших» свои дела с воздушными массами пустынь. Заворожило!

Именно с этого поста при атаке на самолет бойцы заметили дымчатый след ракеты ПЗРК, что позволило определить магнитный азимут, который, пересекаясь с азимутом, который выделил я, давал местоположение оператора при пуске «Стингера». Выводы о принадлежности душманов, атаковавших самолет к вооруженным группировкам в Заболье в принципе ничего не давали. Были они в составе отрядов муллы Мадата, находясь в укрепрайоне «Сурхоган» или относились к другому полевому командиру, формирование которого дислоцировалось в соседней провинции Газни, в нашем случае роли не играло. Суть была в другой плоскости – атака «Стингером» обозначила устремления противника, нацеленные на авиацию гарнизона, совершавшую полеты в зоне ответственности «Шахджоя». С этим надо было что-то делать! Прапорщику Карпову представилась возможность отличиться. Все справедливо!

– С утра, Карпов поступаешь в распоряжение Тарнавского! Суворов проинструктирует в отношении наблюдения с «Орлиного гнезда», порядок фиксирования и доклада наблюдаемых объектов и вперед! Вопросы?

– Никак нет!

– Больше оптимизма, товарищ прапорщик! Родина, знаете ли, своих героев помнит! Тонкий намек понят?

– Так точно!

– Желаю успеха!

Хотелось верить, что в замысле усиления ключевых позиций по наблюдению и контролю над противником, прапорщик Карпов сыграет положительную роль. Важным в моем решении было представление человеку шанса подумать и сделать выводы. Прапорщик Карпов меня не разочаровал!

Плановая командирская работа налаживалась и приобрела системный порядок недели через три после вступления в должность командира «Шахджоя». Заслушивая доклады заместителей по направлениям деятельности, я вникал в проблемы с техникой, вооружением, вещевым и денежным довольствием. Методом комплексного подхода решал проблемные вопросы, определял исполнителям временные показатели, оставляя за собой право оценки и контроля выполнения своих приказов и распоряжений.  

Вкус к боевой работе развивался по принципу – «ложка дорога к обеду», обостряясь, с собственным видением ситуации, без оглядки назад и вмешательства старших начальников. От меня не требовались доклады в Кабул о положении дел в гарнизоне, мне не предписывался алгоритм связи со старшими начальниками, кроме случаев, определяемых собственным решением. Предпочтительность положения в командовании автономной тактической единицей по отношению к другим комбатам, которых терзали «спецпосланцы» (точнее – «спецзас…цы) в полковничьих погонах высоких штабов, была очевидной! Превентивные мероприятия я провел со знанием дела и в части касающихся довел их до командиров. Но быть спокойной ситуация долгое время не могла! Я это понимал! Так и случилось!

Заместитель по политической части Павел Иванович Назаров выполнял мой приказ в боевых порядках заставных подразделений, где разбирался с личным составом воинских коллективов. Я обратил его внимание на изучение морального климата в подразделениях, отношений призывов, заболеваемости, условий службы и просьб солдат и сержантов. Долгое время нахождения в условиях ограниченного пространства заставы, опасности быть атакованными противником, безусловно, психологически давили на десантников. Изо дня в день – одни и те же лица, приказы, действия притупляли чувство бдительности, осторожности, вызывая естественное раздражение и чувство неуверенности. Морально-психологическую составляющую я выделил для замполита в качестве основного направления его деятельности с личным составом батальона. И письма домой! Письма! Письма!  

Назаров занимался бойцами средствами партийно-политической работы, принятыми на вооружении Советской Армии: оценивал боевитость партийных и комсомольских организаций, оформление наглядной агитации, состояние пропаганды, занятий по политической подготовке. Беседы, общение, личный контакт! Я, как командир – организатор боевой и политической подготовки в подразделении, рекомендовал ему формы и методы работы с бойцами, используемые мною при командовании разведывательными ротами 350-го и 108-го гвардейских парашютно-десантных полков, где политработники, как известно, штатным расписанием не предусматривались.      

Начальник штаба Игнатов Николай Александрович находился в поиске новаторских идей, предложений, в которые я внимательно вникал, анализировал, чаще принимая его позицию, чем отказывал в поддержке. Он видел дальше, чем его ограничивал круг должностных обязанностей: просчитывал, предпринимал, оценивал, поэтому для меня, командира, Игнатов был мозговым центром батальона, первым помощником в решении боевых задач. Я ему поручил организацию разведки особо опасных направлений, с которых душманам было удобно атаковать гарнизон.

Заместитель по тылу майор Владимир Осипов был офицером знающим тыловое обеспечение батальона по видам довольствия. Спокойный, выдержанный – днями сидел, корпя, над приходно-расходными книгами, накладными, ведомостями выдачи материальных ценностей. Проверял закладку продуктов питания на ПХД, гонял – в лучшем смысле этого слова, наряд по кухне, следил за соблюдением личным составом санитарно-эпидемиологических норм. Пища под его руководством готовилась качественной, вкусной, всегда имелись запасы отвара верблюжьей колючки, профилактирующей кишечные расстройства и желудочные болезни. По мере необходимости он подавал в штаб полка заявки на поставку материальных запасов, встречал колонны из Кабула, руководил их разгрузкой и размещением грузов в складских помещениях.

Про заместителя по вооружению или по старинке – «зампотеха» мне нечего сказать. Состояние техники вызывало опасение! И той, которая была на заставах, прикрывая их от противника огнем штатного вооружения, и той, которая находилась в парке боевых машин. То, что я принял у него походило на подготовленный к сдаче в «Чермет» металлолом. В особенности это касалось БТР-70: устаревшей и выработавшей моторесурсы техники, тем не менее, имевшей хорошее вооружение, которым я планировал усилить равнинные заставы. Заместитель по вооружению Зеневич относился к типу офицеров с болезненно развитым себялюбием, дешевым на публику гонором, эпатажностью, но с удивительно развитым нюхом на карьеру. Относился к типичным хлопчикам белорусских вёсок. Кто не знает этих хлопцев? Приезжайте в Беларусь – знакомьтесь!    

Заместитель по боевой подготовке гвардии майор Бортников Виктор Андреевич был старым воякой! Прошел путь военного советника в одной из экзотических стран Африки, возглавлял часть сил батальона в Калате. Простой, незамысловатый, уверенный в себе офицер, выстроил на окраине провинциального центра систему обороны и руководил ею, взаимодействуя с местным Царандоем, ХАДом, оперативно-агентурными разведывательными центрами. Имея жизненный и военный опыт, Виктор Андреевич устроил быт личного состава, условия, при которых усиленная артиллерией 7-я парашютно-десантная рота под командованием капитана Николая Смирнова и его заместителя Владимира Бурмистрова – моего однокашника по десантному училищу, грамотно вгрызлась в землю, создав ярусную систему огня штатными и приданными средствами.

Владимир Андреевич обнаруживал в себе оперативно-стратегические задатки, применяемые им в отношении противника быстрыми упреждающими решениями. Он частенько подходил к карте, вывешенной в штабе его маленького гарнизона, и строго вглядывался в горизонты возникающих угроз, опасностей, исходивших от душманского сопротивления под Калатом. В боевом порыве принимал ключевые решения по его уничтожению имеющимися средствами: Д-30 и БМ-21 – не шутка, дорогая! Способен был на кардинальные и жесткие решения, но каждый раз его останавливала политическая и разумная составляющие – рядом Пакистан. Международный военный конфликт в регионе был недопустим! Владимир Андреевич это понимал! Тяжело вздыхая, ограничивался щадящими мерами к душманским вылазкам: «Артиллерия, квадрат пятнадцать – кишлак    32 78 и 3! Огонь!». «Духи» знали – пощады не будет.

Андреевича постоянно сопровождала его боевая подруга «Кора» – прижившаяся овчарка, ставшая неразлучной спутницей моего боевого заместителя. Они и спали вместе!

– «Кора», «духи»!

И собака загрызет любого, кто по ее оценке или взгляду хозяина был «духом».

       Мне же командование гарнизоном в более чем 1400 человек отложилось грузом величайшей ответственности, и делить ее было не с кем. Это я понял через пару недель после принятия гарнизона, когда в штаб моего батальона в очередной раз ввалился замполит «спецов» Шайдмухаммедов.

– Командир, вас срочно вызывает на связь начальник штаба армии!

– Что случилось? – вскочил я, хватая рабочую карту.

– Неприятность…, – заюлил «спецовский» майор, преданно заглядывая в глаза.

– Неприятность?

– Бойцы у нас…

– Что бойцы? – обернулся я к замполиту.

– Трое сбежали… Ищем…

– Как сбежали? Когда?

– Кто его знает…

– Бля, вы оху..ли! Почему не доложили? Где Нечитайло?

– Вылетел на поиск.

– С парой, которая только что вылетела?

– С ней…

Проскочив мимо «чунявшего» в тенечке часового, мы заскочили в аппаратную радиостанции, где начальник связи «спецов» подал мне телефонную трубку.

– Товарищ генерал, гвардии майор Марченко, начальник гарнизона «Шахджой»!

Динамик громкоговорящей связи, «проснувшись», засопел, заговорил ленивым с хрипотцой голосом:

– Майор?

– Так точно!

– Что ж ты, майор, бардак разводишь?

– Никак нет, товарищ генерал! Гарнизон выполняет задачи согласно боевому расписанию!

«Какую х…ню несу!», – подумалось мне, – ему нужна информация о беглецах».

– Какие задачи, майор? У тебя бойцы сбежали в Пакистан! – взревел генерал не таким уж и ленивым голосом.

«С кондачка не пролезет», – мелькнула мыслишка, – он ждет конкретного и уверенного доклада. Начальник штаба армии знает ситуацию об уродах, покинувших часть, по линии «особистов» – это я понял точно! Нечитайло не доложил в штаб армии о случившемся в отряде ЧП, а других каналов связи выхода на уровень армии, кроме «особого отдела», не было». «Спецовкий» «особист» Притуло, вероятно, решил отличиться, проинформировав свое армейское начальство о «чепке», который сам же и допустил. Но Нечитайло – командир и думал по-иному: не вынести сор из избы. Он не доложил мне, тем более – в армию, полагая, что бойцы вот-вот обнаружатся и проблема решится. Что же делать, твою мать?

– Никак нет, товарищ генерал, – возразил я хорошо поставленным командирским голосом, – таких данных нет. В гарнизоне организован поиск, облёт территории, личный состав распределен по секторам прочесывания, по необходимости подключим агентуру.  

– Почему сразу не доложил по перечню срочных докладов? Сколько отводится времени для доклада старшему начальнику в случае покидания воинской части?

«Хорошие вопросы задает генерал»! Я с ожесточением «пожирал» глазами Шайдмухаммедова, а, в «косую сажень», замполит «спецов» едва ли не кокетливо пожимал плечами.

– До трёх часов, товарищ генерал!

– Кого же хера молчал?

– Товарищ генерал, – терять уже было нечего, кроме цепей и своей Родины – Сибири, – оснований считать, что бойцы покинули часть, нет. На поиск задействован гарнизон, к вечеру доложу результат.

– Задача у тебя серьезная, майор, – прохрипел динамик, – не найдешь за светлое время – будешь рядовым.

«Угу! И на восточный фронт!» – подумал я.  

В динамике что-то пикнуло, и наступила тишина – связь окончилась.

– Слышал? – повернулся я к замполиту.

– Что поделаешь, командир?

– Теперь слушай меня, Шайдмухаммедов: мне по х…ю ваш чуркестанский «спецнавоз», но, если к вечеру, как сказал начальник штаба армии, не найдёте уродов, я ему буду докладывать в другом ключе. Я понятно выразился?

– Понятно, командир, понятно!

– Если понятно – вперёд! Прилетит Нечитайло – ко мне!

Оставление военнослужащими воинской части в боевых условиях – тягчайшее воинское преступление! Сокрытие этого факта командирами – не менее тяжкий проступок! Я оказался в ситуации командира, скрывшего групповой побег военнослужащих с оружием и, по оценке начальника штаба армии, направлявшихся в Пакистан! Решением военного трибунала меня отправят даже не в Сибирь «косить» «Дружбой-1» тридцатиметровые сосны, а куда-нибудь в Уч-Кудук или Талды-Курган, добывать уран и редкоземельные металлы.

«Ну, вляпался! Необходимы срочные меры поиска беглецов». По списку их  фамилий, представленных Шайдмухаммедовым, они представляли солнечные республики Средней Азии, что усилило мнение в сторону оценки, высказанной начальником штаба армии, о возможном направлении в Пакистан. Перехват осуществим только силами армейской авиации, пара которой с Нечитайло облетала территорию зоны. Доклада от него не поступало, значит, поиск средствами авиации успеха не приносил, надо еще разок прочесать мандехи, прилегавшие к базовому лагерю «Шахджой».

По телефону я связался с Шайдмухаммедовым и поручил ему направить группу в мандехи, чтобы убедиться в правильности своих выводов: ушли беглецы от лагеря или скрылись, замаскировавшись в многочисленных оврагах и кяризах.

– Будет сделано, командир! – отчеканил замполит и лично возглавил группу поиска.

До наступления темноты оставалось не более часа. Вернувшийся с облета территории Нечитайло, молча, развел руками – ничего! Перевернуто было все! Я уж было собрался на доклад начальнику штаба армии, чтобы принять его гневное решение, но события, связанные с покиданием тремя солдатами «спецов» расположения воинской части, как начались с доклада замполита "спецов", так и окончились его информацией. Он доложил по радиостанции о выходе его группы на лежку дезертиров, где последние были схвачены и возвращены в отряд. Зарывшись в мандехе с выходившими к нему подземными тоннелями для отвода воды (кяризами), они пожирали говяжью тушёнку (не свиную!), и ждали удобного момента, чтобы уйти в Пакистан.

У «спецов» в 1987 году еще не раз ситуация сложится аналогичным образом - личный состав срывался в бега, пытаясь выйти к пакистанской границе, но план перехвата, разработанный Игнатовым, срабатывал в самых сложных условиях. Дезертиров схватывали и отдавали правосудию! Рвением к службе командование «спецов» не отличалось, не откажется оно от вольного соблюдения воинских уставов и в дальнейшем. Требовать с собранного наспех войска, брошенного на выполнение несвойственных ему функций, было проблемным делом. Дешевые амбиции, тщеславие, желание легких побед над ушлым противником, приносили «спецам» неприятности и, к сожалению, неоправданные потери.  

Глава 9

 

Под «духовской» раздачей

 

Вырабатывая общую концепцию прикрытия зоны ответственности гарнизона «Шахджой» (атака на самолет – рассматривалась мной отдельным эпизодом) от ожидаемых атак противника, не проявлявшего, в принципе, активной деятельности, я вникал в структуру его частей и подразделений по определенным им целям и задачам. Увязывал элементы взаимодействия своего парашютно-десантного батальона со «спецами», авиацией, артиллерией, находил оптимальные решения в усилении заставных подразделений приданными средствами. Взаимодействие с отрядом «законспирированного» Нечитайло (наивная «секретность» ГРУ смешила, я об этом не раз говорил), вежливо отказавшего мне в предоставлении информации по зоне ответственности «Шахджоя», изначально носила напряженный характер. Позиция командира отряда «спецов», мол, функция разведки в интересах гарнизона не входила в рамки его обязанностей, вызывала улыбку и недоумение начальника штаба Игнатова – меня раздражала.  

– Твою мать! А резать придут? Проснемся с головами под мышкой? О каких ты рамках будешь говорить матерям? – пенял я ему каждый раз, когда отрабатывали взаимодействие.

«Набычившись» и растопорщив усы, Нечитайло обиженно отговаривался:

– Оперативной информацией делиться не положено!

– Засунь ее себе… информацию. Дай мне расклад «духовских» отрядов в зоне ответственности и периодически информируй меня об их «телодвижениях. Дальше я сам разберусь! И вбей себе в голову, что первые годы афганской кампании, командуя разведывательными подразделениями ВДВ, я не херней занимался, твоя же суетня – большее, чем на возню в ширинке, не тянет.

– Кхэ-хм, ты, уж…

– Да, уж, как есть!

– Подумаю…

– Хрена ли думать? Пойдем в штаб и глянем карту с обстановкой за противника, остальное мне не интересно, если честно – тошнит…

«Тьфу, черт, опять уколол обиженного Нечитайло!».

– Извини, Александр, но твоя «метода» перехвата караванов – смешна. Это моя точка зрения! Нравится она тебе или нет, я ее излагаю честно! Как-нибудь поделюсь с тобой, какие караваны вначале 80-х громила разведка ВДВ, и на какие задачи ты отправляешь бойцов. Бригадное ли начальство требует от тебя результат, заранее, не имеющий перспективы, ты ли в разведке не «допетриваешь» – меня не волнует. Разбирайтесь сами! Мне нужна «духовская» обстановка по периметру лагеря! Все!

Ранимая душа Нечитайло терзалась обидой, скорее всего, от полученной в детстве моральной травмы, болезненно пережитой в юношеские годы. Именно она  толкнула его к принятию образа собственной значимости, в который он взял и уверовал. Искусственный вид вечно занятого, обеспокоенного и устремленного в нечто высокое командира, вызывал усмешку его подчиненных, офицеров гарнизона. В работе с командным составом воинских частей, входивших в «Шахджой», хотел я того или нет, офицеры высказывались в отношении командира «спецов» в очень неблагоприятном свете. В его адрес неслись колкости, язвительные шутки, смех остряков. Знал ли он об этом? Чувствовал? Наверное, да! Решая с ним в течение года совместные задачи, я видел его раздраженным, вспыльчивым, неуверенным. Улыбающимся не помню! Нечастые сто грамм, которые мы с ним выпивали в дни праздников, не делали Нечитайло человечным и доступным его ближнему кругу: замполиту, начальнику штаба, заместителю.

В командирском и человеческом плане от Нечитайло отталкивал его напыщенный форс, тренируемый, скорее всего, перед зеркалом. Выходя из подземного бункера наружу, он напускал на себя озабоченность «государственного деятеля» за все проблемы военно-политической обстановки северного полушария, убедительно раздувал ноздри, топорщил усы. Вместе с тем, психологический портрет командира 7-го отдельного мотострелкового батальона Александра Нечитайло, изобиловал болезненными амбициями, направленными на захват «караванов», состоявшими из двух-трех полудохлых ишаков. Командование 22-й бригады специального назначения, отслеживая «боевые успехи» подчиненных ей отрядов, ввело между ними соревновательный процесс методом смешной статистики. Если бы эти «успехи» сложить в один «положительный плюс», его боевой потенциал оказался бы равным уничтоженной «спецами» в Афганистане армии Александра Македонского, Тамерлана и всех английских экспедиционных корпусов вместе взятых.

Вот и сейчас, перехватив на животе ремень большими пальцами рук – один из жестов, отработанных для усиления собственной значимости, Нечитайло размышлял, каким образом поступить в ситуации, когда по ранимой душе «проехались» не совсем корректным образом. А, что размышлять? Бери, да «лепи»!

– Так как, Александр?

Я не видел смысла в трате времени на уже немолодого подполковника, и хотел было уйти, но тот подал нечто, называемое посылом.  

– Подумаю.    

«Подумаю? Осчастливил! Я у него вышибаю главный элемент боевого обеспечения войск, которым он должен заниматься в силу занимаемой должности, а он, видите ли, мыслитель – подумаю!».

– Задачи у тебя, Александр, глубже, значит, противника должен знать – дальше! По-настоящему! Бывай!

– Угу.

Входивший в гарнизон «Шахджой» 186-й отдельный отряд специального назначения (7 ОМСБ) ГРУ Генерального Штаба ВС СССР, изначально рассматривался мной инструментом ведения деликатных разведывательных операций в полосе афгано-пакистанской границы, имевших перспективу выявления на юге Афганистана военно-политических тенденций, связанных с принятым в 1986 году Советским Союзом решении о выводе ограниченного контингента советских войск. Формирование в Шахджое, называемое «спецназом», привело меня в уныние и разочарование, порой – раздражение, с трудом сдерживаемое в отношениях с командованием отряда.

Анализируя переброску оружия из Пакистана в Заболь, несомненно, должна была иметь место свежая тактика борьбы с караванными проводками, если говорить о борьбе с ними по-настоящему. Выполнение этой задачи силами специальной разведки не имело перспективы в силу отсутствия у нее подготовленных отрядов в решении дерзких и решительных налетов, засад. Духа не было десантного! Без него никуда!

Боевую составляющую борьбы с караванами необходимо было возложить на разведывательные подразделения ВДВ, которые следовало высвободить из никчемных рейдовых операций и перенацелить на поиск и засадные действия. В материале «Афган: разведка ВДВ в действии» я проводил факторный анализ операций разведки 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии второй половины 1981 года, когда парашютно-десантные, мотострелковые, танковые батальоны понесли огромные потери в рейдовых операциях. Командование 40-й армии, выправляя ситуацию, сделало акцент на разведку ВДВ и поручило ей проведение ряда боевых операций с уничтожением душманских отрядов в кишлачных зонах Исталиф, Дехсабзи-Хаз, Махмудраки и других с установлением в них власти правительства – без потерь разведчиков. В борьбе с душманскими караванами разведывательные подразделения ВДВ также не потеряли ни одного солдата или офицера, успешно выполнив все поставленные задачи. И какие были караваны? До 30-40 единиц техники с множеством вьючных животных! Охрана! Прикрытие! Агентурное сопровождение! Горная местность! Опыт разведки ВДВ был обобщен инициативной группой академии имени М.В.Фрунзе и размещен в журнале «Советское военное обозрение», ряде документов для служебного пользования.

Открытые межгорные долины Заболья, в отличие от провинций Кунар, Логар, Газни, не предполагали формирование «духами» больших караванов с оружием, что увеличило риски потерь без особой необходимости. Чаше всего одним маршрутом в Сурхоган или другой район с грузом шли один-два «Мерседеса» или «Тойоты» высокой проходимости. Использование множества маршрутов по степным солончакам позволяли полевым командирам при «проталкивании» партий оружия в провинцию Заболь наработать тактику бросков – на технике.

Влиять на скоростные переброски оружия «спецы» не могли в силу отсутствия достоверной и своевременной информации от разведцентра «Калат» и профессиональной нерасторопности. Бросок на технике «духи» осуществляли в течение короткого промежутка времени. Если наша агентура и фиксировала проход партии оружия по конкретному маршруту, докладывала данные разведки в резидентуру «Калат», через тридцать-сорок минут эта информация уже была не актуальной, устаревшей – событие по переброске оружия имело законченный характер. Получая информацию от разведцентра в Калате по отдельным эпизодам прохода техники с оружием через условную границу с Пакистаном, «спецы» не успевали реагировать на ее реализацию: захват, уничтожение. Все их попытки сыграть на упреждение напоминали бултыханье ребенка в ванне с водой и, не исключаю, веселили «духов», работавших на кураже и с удовольствием.        

В конце 80-х годов обстановка в Заболье осложнилась появлением на афганской военно-политической площадке зарождающейся новой силы, замешанной на радикальных исламистских идеях, нацеленной на глобальное влияние в Центральной Азии. Черная сила фундаментального ислама советским военным и политическим присутствием в Афганистане не идентифицировалась реальной угрозой, не оценивалась опасным явлением современной цивилизации. Таким образом, ярый пуштунский национализм, нашедший в Пакистане благодатную почву в радикальных исламистских идеях, создал условия зарождения воинственного религиозного движения, обратившего взор на пространственное овладение территориями.

Идеи строительства теологического государства зрели у муллы Омара, его сподвижников, получивших образование в средних духовных училищах – медресе, ими вооружались тысячи пуштунов, вынужденных покинуть Афганистан. Возвращаясь в конце 80-х годов на исконные земли Кандагара, Гильменда, Заболья, они строили укрепрайоны, брали под контроль кишлаки, концентрировали оружие, боеприпасы, запасы продовольствия, воды. Аллах указал им вектор атаки далеко за пределы мусульманского пояса Среднего Востока. Таким образом, религиозно-воинствующая сила на юге Афганистана растила фанатиков исламского мира.

Разведке Генерального Штаба Вооруженных Сил СССР требовались иные подходы в решении военно-политических задач в регионе. Какие там караваны из двух-трех ишаков или нескольких машин? Нужные были механизмы создания гибких оперативно-агентурных сетей, усиленных профессионально подготовленными разведывательными группами, способными на дерзкие и решительные мероприятия в пределах площадки большей географии, чем борьба с караванами – противодействие наступавшему с Пакистана исламскому экстремизму!  

Силам специальной разведки нужны были подготовленные кадры для организации и проведения изящных мобильных засад, высылаемых с целью захвата представителей разведки муллы Мадата, других полевых командиров. Их разработки без «засветок» в местном отделении ХАД, выходом через них на влиятельных представителей сопротивления, в среде которых открывались возможности создания и адаптации в приграничье разведывательных сетей советской военной разведки.

В захвате «духовских» разведчиков в районе Калата, Шахджоя, зоне ответственности гарнизона в целом, их грамотной разработке мне виделось интересные развития событий на перспективу и злободневное – по факту складывающейся ситуации. Вспомним историю Великой Отечественной войны! Сколько уникальных операций было проведено военной разведкой, «Смершем» по дезинформации высшего командования вермахта, получения разведывательных данных, позволивших разгадать намерения немецко-фашистских штабов в оперативно-стратегических операциях! У нас, что, в афганский период 1979 – 1989 годов ГРУ Генерального Штаба Вооруженных Сил СССР переродилось? Или первое главное управление КГБ СССР 80-х годов работало иными методами, отличными от работы в годы Великой Отечественной? В чем здесь дело, коллеги?

От спецслужб Советского Союза в Афганистане в конце 80-х годов требовались упредительные меры по созданию в южных провинциях страны условий внедрения советских разведывательных органов в пространственные процессы афганской военно-политической оппозиции, становившейся на радикальные исламистские позиции. Им следовало отслеживать процессы изнутри афганского сопротивления, смещавшим акценты на экстремизм и международный терроризм в мусульманском «зеленом поясе» и далеко за его пределами.  

Понимание спецслужбами СССР развития событий на Среднем Востоке на ближайшую перспективу обеспечил бы «снимание» информационных «сливок» с серьезных носителей разведывательной информации. Причем, силы специальной разведки могли рассчитывать на роль агентов влияния в военно-политических играх сильных мира сего в Центральной Азии! Такой подход в оценке событий позволил бы аналитикам спецслужб моделировать возможное их развитие в будущем, а значит, просчитать новые угрозы Советскому Союзу с направления «зеленого пояса» с учетом ситуации в мусульманских республиках советской Средней Азии. Резидентура, субъектом которой в Заболье мог выступить оперативно-агентурный центр «Калат» ГРУ Генерального Штаба ВС СССР с наработанной в регионе агентурой, закордонными активами, выстроила бы на афгано-пакистанской границе вектор, вплетаемый в интересы Советского Союза в Центральной Азии. Получилась бы – картина маслом!  

Другое дело, обладала ли специальная разведка профессиональными кадрами, не теми, что были в составе 15-й и 22-й бригад специального назначения в Афганистане – это Красная Армия в буденовках с не очень заточенными шашками, а теми, которые могли противостоять оголтелым фанатикам и стать форпостом силам международного терроризма? Если, да? Я склоню перед ними голову – только за признание способности биться с исламским экстремизмом на равных. Если, нет? Я задам вопрос, почему не обладала?  

Витиеватые мысли моих рассуждений направлялись, прежде всего, на эффективное использование сил и средств гарнизона, стоявшего на передовом рубеже и окруженного армией моджахедов. Выжидательная позиция противника, его игры в примирение ставили в тупик требованием командования армии результатов, и в то же время приказ – без активных мероприятий в отношении «духов». Озабоченный Нечитайло как-то поделился:

– Они там с ума посходили, что ли?

– Рвут?

– Давай им результат!

– Разберись и действуй!

– А что остается?

– Мы к нашим «баранам» вернемся, Александр? – кинул я удочку командиру «спецов», потерявшего бдительность от нахлынувших забот.

– А… Приходи вечерком, побеседуем!

– До вечера!

В штабе Игнатов воспитывал начальника связи батальона. Лейтенант, окончивший десантный факультет высшего училища связи, с самого начала знакомства вызвал у меня, не скрою, отвращение и брезгливость. За весь период командования парашютно-десантными батальонами он был у меня третьим начальником связи. Первые двое были не подарками, но этот субъект превзошел все ожидания. Кстати сказать, специалистами они были неплохими: знали средства связи, организацию радио- проводными методами, могли ее обеспечить в различных видах боя, но в человеческом и офицерском плане – откуда их набирало Рязанское училище связи? Трудно сказать!

– Ладно, иди! – отмахнулся Игнатов от связиста, словно от заразной афганской мухи.

Мы остались вдвоем, чтобы подвести итоги и сообразовать мероприятия в единое целое.

– Информации у Нечитайло нет! Выпендривается! – приговорил Нечитайло начальник штаба.

– Выпендривается? Пойдём другим путём, как учил нас Ильич, приступая к строительству светлого будущего! Пора лететь в Калат, Николай!

– Дельная мысль, но – бесперспективная!

С интересом посмотрев на Игнатова, я отхлебнул грузинской водички.

– Почему?

– Вряд ли что у них есть по нашему региону, тем более ваш вылет в Калат, как начальника гарнизона, требует разрешения армии.

– Запрос в дивизию делать?

– Ну, да! На ЦБУ.

– Сурово! А что агентурщики по Шахджою не чешутся?

– Зачем? Они и «спецам» ничего толкового не дают! Отбывают номер!

Я подошел к вывешенной в штабе батальона карте, на которой Игнатов наращивал обстановку по противнику за весь период пребывания в Шахджое, обозначал положение подразделений батальона. Больше всего синего цвета – местоположений «духовских» отрядов было сконцентрировано вокруг Калата и уездного центра Шахджой. Что касается собственно гарнизона, его элементов, прижавшихся к обрыву быстрого Тарнакруда, противника вроде бы не было. В смысле, не было отметок синего цвета – белое пятно. Могло ли такое быть?

Ближайшим душманским формированием к боевым порядкам заставных подразделений базового лагеря «Шахджой» был укрепрайон «Сурхоган», расположенный в восемнадцати километрах к югу от гарнизона. Чем оно занималось? Какие маршруты задействовались в переброске оружия? Характер этих действий? – Никто этого не знал. Более того, у меня сложилось твердое убеждение, что «духи» нас разводили на тишину. Сколько она продлится? – Я не знал, но был уверен – грянет.

От синего цвета в районе Калата, рябило в глазах. Николай выделял направления, с которых душманы вели прицельный огонь из пусковых установок по городу, позициям усиленной артиллерией 7-й парашютно-десантной роты под командованием капитана Смирнова, его заместителя Владимира Бурмистрова, общим руководством майора Виктора Бортникова. Десантники роты приняли на себя удар всей мощи душманского оружия в провинции Заболь.

В боевом журнале начальник штаба фиксировал время начала обстрелов, конец, количество упавших снарядов с фугасной, фосфорной начинкой, поражение объектов. Редкий вечер маленький гарнизон Калата не подвергался интенсивному обстрелу реактивными снарядами, попыткам «духов» подобраться к позициям десантников. Не далее, чем вчера по докладу Бортникова на Калат упало свыше двухсот пятидесяти снарядов, четверть из них – с фосфором. Горела земля, строения, плавились камни.

Решение вылететь в Калат в моих планах предполагало не только изучение системы обороны провинциального центра одним из подразделений батальона, но и  выход на руководство оперативно-агентурных центров для ознакомления с информацией (безусловно, в рамках моей компетенции) по Калату и Шахджою, которая бы отчасти раскрывала намерения противника, характер его действий. Мне представлялось очевидным фактом, что периодические встречи с агентурной разведкой, помогут более эффективно распределить силы и средства гарнизона для предотвращения нападений противника.

Рассчитывать на Нечитайло было бессмысленным делом, скорее всего, из-за отсутствия у него информации в зоне ответственности гарнизона. Позднее этот факт подтвердится новым начальником штаба отряда – Нечитайло, действительно, не располагал стоящими данными о противнике, которые бы служили обеспечением безопасности лагеря. Его разведка была звуком.

– Хорошо, Николай! Занимайся, я разберусь с Черкасовым!

– Понял! Я на узел связи, посмотрю обстановку!

– Добро, я у себя.

По докладу Алексея Черкасова разведгруппа «спецов» в районе Калата схватила «духовского» «связника», возможно, располагавшего интересными моментами, связанными с выходом на Пакистан и вооруженное сопротивление в Заболье. Я ожидал прибытие начальника разведки, зондировавшего у «спецов» информацию по схваченному «духу». Черкасов прибыл ко мне и подтвердил успешность операции соседей.

– Присаживайся, Алексей и рассказывай!

Черкасов за рабочим столом развернул «стотысячную» карту.

– Рассказывать особенно нечего, товарищ майор! Первичная информация, «снятая» с пленного, имеет поверхностный характер. «Душка» взяли в треугольнике Мушмани – Дури – Сухай, ближе к Калату, соответственно – Пакистану. В этом ключе «спецы» работают слабо! Не поймешь: или переводчик у них «дух» и только что спустился с гор, или разыгрывают сценарий захвата важного «языка».

– Ишь ты! «Химичат»?

– Пока не знают, работаю с Ястребовым!

– Хорошо, Алексей. Мне вмешаться или разберешься с коллегой?

– Разберусь, товарищ майор! С их начальником разведки ладим, контачим!

– Контакт – великое дело! Потом переговорим о «наших» «духах». Предстоит работенка! Действуй!

– Есть!

Черкасов пошел к «спецовскому» коллеге для выяснения ситуации с захваченным в плен моджахедом. Меня не особенно интересовала информация по караванам, сопровождению их агентурной разведкой, выходам на перехват. Мне нужны были намерения «духов» относительно «Шахджоя». Последний анализ обстановки в Заболье по отдельным факторам и ситуации в целом склонял меня к выводам и принятию решений, направленных на сохранение личного состава. Большего от командиров рот и взводов я не требовал! Позиция армии – дай результат без потерь иначе оторвем голову, меня не вдохновляла. Как они это себе представляют? Умники!

Тем не менее, моя выжидательная, ориентированная на поведение «духов» позиция не означала, что я в отношении противника, аккумулировавшего в провинции запасы оружия, боеприпасов, другие средства противодействия советским войскам, отказывался от активных действий. Боевую составляющую батальона я сместил с парашютно-десантных рот – у них своя задача, на разведку батальона гвардии капитана Черкасова и инженерно-саперное отделение старшего лейтенанта Мельника. Двум взаимодействующим в едином ключе офицерам, предстояло работать на изучение противника в зоне ответственности гарнизона.

Черкасову я отводил роль разведывательного органа, то есть, глаз и ушей батальона, Мельнику с саперами – обеспечение разведчиков в их тайных мероприятиях. Минная обстановка на проездных путях перемещения техники вызывала опасения. Душманским подрывникам не составляло труда темными ночами минировать местность перед боевыми порядками батальона. Слишком большими были промежутки между заставами, стыки которых не обеспечивались минно-взрывными заграждениями, выносными или сторожевыми постами. Личного состава не хватало!                

         Перекусив, я прилег в своей комнатушке. Мои размышления и выводы сводились к усилению бдительности заставных подразделений батальона, занимавшихся непосредственным прикрытием гарнизона и отражением «духовских» атак. Батальонной разведке с саперным отделением предстояли выходы на дальние подступы к гарнизону – ночью.

– Разрешите войти, Валерий Григорьевич?

– Заходи! – кивнул я начальнику штаба, вошедшего в мой глиняный закуток с солдатской кроватью в углу. – Чего хмур – не весел, чего голову повесил?

– Не до Конька-Горбунка, комбат, – сокрушился Игнатов.

         – Грусть-тоска съедает, одолела молодца?

– Ни то, ни другое, в общем…

– Присаживайся.

Расположившись напротив, Игнатов, озабоченно доложил:

– Получена шифрограмма – встречайте колонну. Вот!

– Уже?

Выпрямившись, я сделал круговые движения плечами, разминая затекшую от неловкого положения шею.

–   Встретим! Чего особенного?

– Ничего особенно, если не считать, что от батальона выделяется подразделение для прикрытия «ниточки» на «блоках».

– У-угу? Раньше не привлекали?

– Нет!

– Интересно девки пляшут! Идем в штаб!

Накинув курточку маскхалата и прихватив бутылочку «Боржоми», купленную в магазинчике у Татьяны – заведующей торговлей гарнизона, мы с Игнатовым направились в штаб батальона.

– Зеневича ко мне! – распорядился дневальному.

   На обширной площадке между штабом батальона и узлом связи Нечитайло было обычное рабочее движение: усиленная разведгруппа «спецов» бежала к вертолетной площадке для вылета на задание, в магазин шли солдаты, офицеры – приобрести вещи, напитки, бритвенные принадлежности. Сновали кучки Шахджойских «амазонок», спешивших на ПХД, ОРАТО (отдельная рота аэродромно-технического обеспечения), медицинский пункт. Здесь же «Хаттабычи» крутили пыльные «песни», швыряя в лицо раскаленным песком. Солнце перевалило за вторую половину дня, что не снимало звенящей жары, от которой, казалось, плавились мозги. Я не сразу услышал источник завывания… У-у-о-о-о-у-у-у – бух-х-х! Взрыв.

– Ё…

– «Эрэсы»! В укрытие! – заорал Игнатов с перекошенным лицом.

– Твою мать! Обстрел! «Духи!». В укрытие!

Оживленная площадка вмиг опустела. Люди бежали к ближайшим перекрытым щелям, вырытым вдоль спальных помещений личного состава, модулей спецназа. О-о-у-у-у, о-о-у-у-у, о-о-у-у-у… Бух-х-х, бух-х-х, бух-х-х…

– Николай, наблюдателей на пункт управления! Ко мне связиста с радиостанцией и картой! Быстро!

– Ложись, комбат! – заорал Игнатов.

Над головой завыло: о-о-о-у-у-у, о-о-о-у-у, о-о-о-у-у-у. Бух-х-х! Бух-х-х! Бух! Бух-х-х! Ближе легли! Пристреливаются, суки!

– На крышу, Николай. Быстро! Следующий залп – по нам!

С дворика штаба батальона я вбежал на крышу, где устроен выносной пункт управления артиллерией, приданной гарнизону. Крутанул ручку индуктора полевого телефона:

– Командира батареи на связь! Быстрей! Начальник гарнизона!

– Товарищ майор, гарнитуру!

– Давай!

Упавший рядом связист протянул радиоданные с позывными должностных лиц гарнизона. О-о-о-у-у-у… О-о-о-у-у-у… О-о-о-у-у-у – очередная серия реактивных снарядов. Бух-х-х! Бух-х-х! Бух-х-х!

Рвутся у офицерской бани, товарищ майор!

– Не отвлекайся! Наблюдай пыль!

– Вижу, товарищ майор! Вижу! Вон!

         Солдат грязной ручонкой показал на 7-ю заставу старшего лейтенанта Курилова. В створе с ней были видны клубы поднятой пыли, крутившейся от сработавших снарядов, ушедших на цель.

– Наблюдай! Фиксируй и докладывай!

Минуты через три на командном пункте собралась оперативная группа батальона.

– Почему не отвечаешь, комбат? – рыкнул я в телефонную трубку на командира батареи Д-30.

Артиллерийский капитан доложил, что находился на огневой позиции, а телефон стоит у дежурного по батарее.

– Понял! Разберемся! Координаты «по улитке»: 38 76 и 4 – пыль, пусковая установка! Уничтожить!

– Есть! – ответил капитан.

– Николай, что…

О-о-о-у-у-у… О-о-о-у-у-у… О-о-о-у-у-у… Бух-х-х! Бух-х-х! Бух-х!

– Ложись!

– Недолет! Пять разрывов перед заставой артиллерии, – крикнул наблюдатель.

– Огонь переносят на артиллеристов.

– Ложись, твою мать! Батарея! Алло! Батарея! Комбат, выставь наблюдателей и работай самостоятельно! Понял меня? Добро! Связист, гарнитуру!

– Вниз, комбат, накроют!

– Забирай с собой группу, Николай и в щель.

– Накроют, комбат!

– Беги, я сказал! Вниз!

Вызвал начальника 7-й заставы Курилова.

– «Семерка», как слышишь? Прием!

– Нормально, «30»! Наблюдаю пыль с направления Басухейль! Разрешите реактивным?

– Работай на поражение! Огонь!

Седьмая застава окуталась пылью от залпа реактивной установки Смотрова. Шелест и огненные сполохи ракет ушли на цель, разорвавшись стеной километрах в трех от заставы. С моего положения трудно понять, насколько удачный залп, но дело не в этом – «духов» важно шкальнуть!

У-у-о-о-о-у-у-у… У-у-о-о-о-у-у-у… У-у-о-о-о-у-у-у… Бух-х-х! Бух-х-х! Бух-х-х!

– Четыре взрыва по гребню хребта, товарищ майор, – доложил наблюдатель.

– Фиксируй и не высовывайся!

         Крутанул ручку индуктора ТА-57.

– Как обстановка, комбат?

– Открываю огонь!

– Работай!

Приподнявшись с крыши штаба батальона, чтобы осмотреться в направлении пуска снарядов, обомлел – от ПХД к модулю «спецов» «легкой походкой из мая» дефилировала «поварешка» Татьяна – подчиненная Юлии Ивановны.

– Твою мать! Ложись, Татьяна! Ложись – говорю!

Барышня в «спецназовской» «песочке» упала наземь.

– В укрытие за батальоном – марш!

У-у-о-о-о-у-у-у… У-у-о-о-о-у-у-у… У-у-о-о-о-у-у-у… Бух-х-х! Бух-х-х! Бух-х-х!

– Лежать! Лежать, говорю! Поздно!

Взрывы с перелетом пришлись на склон нашей «Коруны» – «Г»-образного хребта, прикрывшего гарнизон от Сурхогана.

– В щель! Сидеть до команды «отбой»! – матюгнулся на девчушку, метнувшуюся в укрытие, вырытое за штабом батальона.

– Шесть разрывов в хребет, товарищ майор!

– Пуски видишь?

– Никак нет! Дымка!

Вздрогнула земля! Батарея Д-30 отработала залпом гаубичных орудий. Биноклем «схватил» направление пуска реактивных снарядов, откуда «духи» выпустили по гарнизону более тридцати «эрэсов». Разрывы 122-х миллиметровых снарядов гаубичной батареи вспахали солончаковую землю. Показалось – недолет. Не важно! «Духи» видят не хуже нашего, регистрируя ответный огонь гарнизона. Сработали с трех направлений на фронте километра в четыре. В атаке приняло участие, скорее всего, три-четыре установки, которые были видны по клубам поднятой пыли. Возможно, артиллеристы засекли больше, разберемся.

Пауза затянулась. Тишина! Отбой тревоги?

– Наблюдатели, ко мне!

Трое разведчиков заскочили на крышу пункта управления.

– Задача, простая! Доронько, наблюдаешь в секторе: вершина горы – полуразрушенный кишлак. Иванушкин – от кишлака до «зеленки», тебе, дружище, от «зеленки» – в направлении Шахджоя. Вопросы?

– Никак нет!

– Николай, «отбой»! Через десять минут с Черкасовым в штаб батальона.

Я спустился на площадку, осмысливая первый обстрел гарнизона реактивными снарядами – черная метка, присланная «духами» ! Мы вас в покое не оставим! Это вызов? Или мулла Мадат перешел к активным действиям против советских войск в Заболье? Кто мне, командиру, об этом доложит? Нечитайло? Я усмехнулся… Агентурный центр ГРУ «Калат»? Посмотрим!

Площадка возле штаба батальона оживала. Люди вылазили из укрытий, отряхивая пыль, шумно делились впечатлениями тренировки на резкость.

– Товарищ командир! Товарищ командир!

Я не сразу сообразил, что девичий голос обращался ко мне – непривычное обращение, распространенное в среде летных экипажей ВВС.

– Слушаю!

Та самая пигалица – Татьяна, «выписывающая» в «песочке» под обстрелом.

– Слушаю!

         Щечки девчушки пылали возмущением.

– Товарищ командир, вы почему меня ругаете матом?

– Чего?

Вытаращив глаза, я удивленно обвел окружающих взглядом.

– Почему меня ругаете матом? – настойчиво, но менее уверенно пробормотала худышка.

– Та-а-ак… Твою мать… Тьфу, извини! Ты какого… этого самого… болтаешься под обстрелом? А? Почему не в укрытии?

– Мне никто не сказал.

– Никто не сказал? Хорошо! Говорю тебе я – начальник гарнизона! Услышала завывающий свист – падай, затем в укрытие. Ясно?

Молчит. Ноздри ходуном.

– Ясно? Спрашиваю! Еще раз увижу – отдам «духам» в гарем!

– У меня есть парень!

– О-о-о… вместе с парнем – его «духам» на закуску. Значит, так, Татьяна, ты на войне! Здесь живут по другим законам. Извини за мат! Работа такая! Ясно выражаюсь?

– Ну, ясно… А вежливей можно?

– Можно! Только без одолжения! Идет?

        – Угу…

– Юлии Ивановне – привет!

– Не передам!

И, дернув плечиком, рванула в модуль, где жил цвет отряда специального назначения.

 

 

Глава 10

 

Гарнизон «Шахджой» наращивает усилия

 

        Обстрел «Шахджоя» реактивными снарядами не вызвал тревожных настроений в умах и сердцах личного состава, панических слухов, а, скорее, расположил к добросовестному исполнению воинского долга в условиях окружения противником. Возросшее чувство тревоги носило, прежде всего, психо-эмоциональный характер, воспринимаясь достойно, с пониманием, хотя состояние опасности не претерпело изменений, оставаясь на прежнем уровне. Все мы – военные и служащие армии чувствовали себя частичкой ограниченного контингента, которому командование армии доверило особые задачи вдали от уютных модулей с кондиционерами и духанов, забитых тряпьем. Мне, начальнику гарнизона, не требовалось идти путем ужесточения мер воздействия на подчиненных, крыть матом за неисполнительность или халатное отношение к исполнению обязанностей. Я видел их работу по направлениям деятельности, контролировал, проверял, оценивал. Люди старались!

Тем не менее, обстрел гарнизона выявил недостатки в применении оперативной группы управления, подразделений, отвечавших за отражение противника, служащих армии, не умевших укрыться во время обстрела. С начальником штаба Игнатовым и начальником разведки Черкасовым я подвел итоги, обозначив проблемные моменты, имевшие место в управлении боем.

– Так не пойдет, Николай Александрович! Оперативная группа не готова управлять гарнизоном при завязке боя, причем, я говорю об одной составляющей – обстреле. Понимаете? Всего лишь об обстреле! А если бы «духи» ломанулись в атаку? Как управлять? Чем управлять? Отвратительное взаимодействие между пунктом управления и артиллерией! Почему командира батареи мне пришлось  дергать на связь? Мне что? Делать нечего?

– Может, был на огневых позициях?

– Может! И нужно! Но повесьте ему на череп радиостанцию, и пусть ходит с ней на позиции, в туалет, баню, спит с ней! Думайте, Николай Александрович! Думайте! Реакция на противодействие противнику должна быть мгновенной и неотвратимой! Как только «духи» просекут нашу неповоротливость, они ею обязательно воспользуются! Это «рексы» в человеческом обличье, тем более – на юге Афганистана. Пуштуны!

– Понял, проанализируем, товарищ майор!

– Мало анализа, Игнатов! Выводы и решения! Проект боевого приказа в 19.00 ко мне на стол! Расписать каждый шаг командиров, заместителей, «заменителей» при обстрелах, нападении: кто куда бежит, что хватает, чем отбивается! В 20.00 – постановка задачи офицерскому составу, прапорщикам базового лагеря. Вопросы?

– Никак нет!

– Свободны, Николай Александрович! – Черкасов!

– Я, товарищ майор!

– Понял, из чего вытекают задачи по изучению противника? Лично твои - начальника разведки?

– Так точно!

– Сейчас к «спецам»! Пленному «духу» крутить яйца до тех пор, пока не даст информацию по окружению лагеря. Если «спецовский» «Канарис» упрется – доклад! Сегодня я буду у Нечитайло! Работать оперативно и быстро!

– Есть!

Неспособность частей гарнизона реагировать в рядовой ситуации при налете «эрэсами», инертность командиров к хладнокровному принятию решений – меня возмутили. «Духи» преподали урок, из которого должны быть извлечены серьезные выводы! Прояви они присущую им ушлость в массированном ударе из нескольких установок и разных направлений, быть нам битыми! Они пригрозили – стерегитесь! Шарахайся теперь со стеклянными глазами под взрывами снарядов и думай, когда сыпанут в атаку!

Система организации отпора противнику, уверен был я, должна претерпеть изменение с учетом возникновения новой опасности и ее необходимо выстраивать на получении информации о противнике, с последующей ее реализацией и усиления позиций гарнизона. Именно с этого тезиса я открыл совещание командного состава батальона базового лагеря.

– Товарищи офицеры и прапорщики, – обратился я к командирам после доклада начальника штаба о прибытии указанной категории. – Характер действий противника наводит на размышления о переходе его к активной фазе воздействия на гарнизон. Прошло два года со дня образования группировки советских войск в провинции Заболь. Противник считался с нами, присматривался, при определенных обстоятельствах атаковал, но не решался на активные действия. Только за последний месяц сбит самолет с командованием ВВС Афганистана, средь бела дня обстрелян базовый лагерь, что дальше? Вам не кажется, что противник на этом не успокоится? Курорт окончился! Я правильно говорю, комсомолец Могила?

– Так точно, товарищ гвардии майор, – вскочил блондинистый прапорщик – секретарь комсомольской организации батальона.

– Таким образом, товарищи командиры, приказываю! Капитану Назарову под личный контроль подготовку и проведение комсомольских и партийных собраний, в том числе – Калате! Проинформировать Бортникова, Павел Иванович! График их проведения мне на утверждение к обеду завтрашнего дня! Наглядная агитация, стенная печать, беседы с личным составом заставных подразделений – вживую! На исполнение двое суток! Лично проверяю 2-ю заставу гвардии лейтенанта Логинова. Старший лейтенант Фомин, слышите меня?

– Так точно! – подтвердил смуглый замполит 9-й роты, принимая положение «смирно».

– Присаживайтесь!

– Есть!

Мирослав Фомин – офицер южного темперамента, умевший отстаивать точку зрения, взгляд, казалось бы, на очевидные и наработанные годами вещи. Касалось ли это стенной печати, где отражались боевые будни 9-й роты, рукопашного боя, которым по моему приказу Фомин занимался с разведчиками Черкасова, политработник был на высоте и проводил линию партии и правительства с достоинством и честью.

– Павел Иванович, думайте со своим аппаратом над механизмами поднятия тонуса подразделениям батальона, чтобы личный состав был готов к совершению подвигов! Людям сейчас нужны не лекции политзанятий, прости меня Господи, о выполнении продовольственной программы, с этим у нас, по докладу заместителя по тылу, в порядке! Нужно, чтобы глаза солдат блестели желанием выполнить приказ командира – быстро, точно и в срок! От вас, товарищи офицеры и прапорщики, требуется собранность, чувство ответственности и мыслительная способность на упреждение вылазок противника. Думайте, Павел Иванович, как выполнить задачу!

         – Есть, товарищ майор!  

– Николай Александрович, концепцию, подходы обеспечения боеготовности гарнизона во взаимодействии с частями и подразделениями подготовить к 18.00 завтрашнего дня. Командиров частей и начальников штабов ко мне на постановку боевой задачи! Отдельно с ними проработайте обеспечение самостоятельной охраны и обороны вверенных им войск. Связь по радио, проводная и сигналами оповещения. Каждая штатная единица должна знать, куда ей бежать при обстреле, нападении, что делать при пожаре, оказании помощи раненым, эвакуации убитых. Для чего все должны понимать, что личный состав гарнизона, включая служащих армии, делится на следующие категории: наблюдатели, силы противодействия противнику и остальные. Фиксируете?

– Так точно, товарищ майор!

– Итак, первая категория – наблюдатели! В светлое время дня ведут наблюдение за местностью, разбитую по секторам на местах, определенных вашим, Николай Александрович, решением – независимо от боевых планов заставных подразделений! Одно другому не мешает!

Вторую категорию составляют силы противодействия противнику. Их состав, количество, привлекаемые средства должны быть расписаны в соответствии с боевым расчетом подразделений базового лагеря и, в случае нападения противника и обстрелов, отработано взаимодействие. По установленному вами, Николай Александрович, сигналу они занимают позиции – основные, запасные и должны быть готовы к общевойсковому бою, как в 41-м под Крюково. Другого выхода нет! Побьют! Порубят на куски и скормят собакам! И последнее, Николай Александрович! В течение недели провести плановые тренировки всего личного состава гарнизона в соответствии с отданными мною указаниями. Вопросы?

– Никак нет!

– Незащищенную категорию лагеря – служащих Советской Армии и «протчая, протчая…» привести в сознание – они на войне! Это тебе, Павел Иванович! Слава Богу, у нас в батальоне нет женской роты, клерков, поваров с «поварешками», но это не снижает ответственности за их сохранение и сбережение. Скорее, наоборот! С женским персоналом провести беседы, нацелить, успокоить!

Встречу с женщинами, товарищ майор, я спланировал в пятницу.

– Хорошая реакция, Павел Иванович, – похвально! Но одному вам не справится! Николай Александрович! Подключись к Назарову в части доведения женскому персоналу действий при обстрелах и нападении «духов». Отработай их выход в укрытия! Дай команду: женщинам ПХД выдать бронежилеты и каски. Юлии Ивановне – два бронежилета! Не дай Бог что! – Сдохнем с голоду!

– Она на «духов» с половником пойдет, товарищ майор! Ха-ха-ха…

– Отставить шутки, Седов! Лично отвечаешь за дежурную смену ПХД, инструктаж и чистые руки!

– Есть!  

– Еще под твою ответственность, Николай Александрович, – проверка перекрытых щелей! Их надо усилить песком и камнями! Если есть необходимость дооборудовать в местах скопления людей, оборудуйте! И тренировки! Тренировки! Тренировки!

Я сделал паузу, переключившись на следующий блок вопросов, спланированных для освещения командному составу батальона базового лагеря! «Духи» к вольности не располагали!

– Майор Зеневич!

– Я! 

– Почему редко находитесь в парке?

Непраздный вопрос заместителю по вооружению ставил задачей выяснения его намерений к исполнению служебных обязанностей! В здоровом коллективе офицеров Зеневич выделялся нюхом на выпивку. В дни рождения мы ста граммами чествовали именинников, событийно отмечали памятные даты, праздники, причем, нечастые торжества носили исключительно символический характер. Но «пошатать» гарнизон и в точку определить события, мог только мой заместитель по вооружению Зеневич. Нюх был, как у гризли!

– Может техника у нас «бегает»? Или бронегруппа готова к выходу на «блоки»? Не слышу, товарищ майор?

– Техника «бегает», претензий нет! 

– Ну, да? Прапорщик Мокану, сколько единиц техники стоит «колом»?

Потупившись, Семен размышлял, какую позицию занять в отношении «зампотеха»! Я помог.

– Вы гвардии прапорщик Мокану, прикомандированы к батальону бронетанковой службой полка для оказания поддержки в ремонте вышедшей из строя техники. Правильно говорю?

– Так точно, – перепугано вытаращил глаза лучший технарь 317-го парашютно-десантного полка.

– Для вас Зеневич не является начальником – докладывайте!

– Товарищ майор, шесть «семидесятых» «бэтээров» не на ходу! Один отремонтирован по графику, утвержденному вами.

– Что значит, Мокану, не на ходу?

– Значит, не боеготовен, товарищ майор, – опустил голову Семен.

– Зеневич, я не ослышался? Мокану доложил, что шесть БТР-70 не находятся в режиме боевой готовности! Объяснить, что это означает на войне или вы нам поясните, чего, может быть, мы не знаем?

– Работаем, товарищ майор!

Затоптался, пряча глаза, сын белорусской вески.

– Работаете? Угу! Когда последний раз проверяли вооружение боевых машин заставных подразделений? Когда лично вы проводили обкатку техники? Когда бронегруппа будет готова на выезд для встречи колонны? Сколько еще «когда» задавать вам, товарищ майор?

Этого было достаточно!

– Три дня, Зеневич, на подготовку бронегруппы для выхода на «блоки». Неделю на обкатку техники заставных подразделений с составлением актов технического состояния и дефектовочных ведомостей на каждый бронеобъект. Что-нибудь добавите? Объясните?

– Никак нет!

– Почему я не слышал доклада об уничтожении предметов «русского народного творчества», переплетенного змеевиками?

Шумок прошелся по штабу. Оказывается, тема волновала не только меня, командира, у нее были оппонирующие мне воздыхатели и сторонники.

– Тэк…

– «Тэк» сроки прошли, Николай Николаевич! Завтра к обеду доклад!

– Есть!

– Садитесь! А что за оживление вдруг? Черкасов, Мельник? Что это вы обсуждаете живо?

– Консенсус, товарищ майор.

– Чего?

– Ну, это самое, консенсус ищем…

– А-а-а-а… Консенсус?

– Так точно!

– Я вам помогу! Старший лейтенант Мельник!

– Я, товарищ майор!

– Завтра с 8.00 до 10.00 – инженерная подготовка! Тема занятий: «Уничтожение взрывоопасных предметов методом накладных зарядов малой мощности». Конспект на занятия в 7.00 мне на утверждение!

– Есть, – потупился командир инженерно-саперного взвода.

– Черкасов, мне кажется, что разведка засиделась? Закисла! Может, разлагается от безделья? А? Завтра взводом в охапку предметы «народного творчества» и под 9-ю заставу Коновалова. Мельник проведет на них занятия. Польза двойная! Конспекта не надо!

– Есть! – ответил Черкасов, едва сдерживая смех.

Начальник разведки батальона был выходцем из 119-го парашютно-десантного полка 7-й гвардейской воздушно-десантной дивизии, где юмор любили, ценили и с пониманием относились к чудачествам отдельных начальников. Приказал комбат взорвать предметы «роскоши»? – Взорвем! Делов-то! Вводную установку воспринял с улыбкой.  

– Майор Осипов!

– Я!

– К исходу завтрашнего дня доложить о готовности встречи колонны с материальными запасами! Привести в порядок бухгалтерию! Что подлежит списанию – списать, акты мне на утверждение! Палатки, «хэбэшки», ботинки! Все по видам довольствия, что выслужило установленные сроки службы – на списание! Хламья в батальоне быть не должно! Не забудьте Калат! Свяжитесь с Бурмистровым, ему многое надо вывести из обращения: обстрелы, пожары, нападения… Понимаете мою мысль?

– Так точно!

– И последнее, Владимир Николаевич, ПХД, складские помещения – пожароопасные объекты! Не дай Бог упадет «эрээс» – быть беде! Сгорим! Все элементы пункта хозяйственного довольствия, складов, других помещений обложить камнями, засыпать песком. Особое внимание на ГСМ: багры, лопаты, расчет пожарных команд силами взвода обеспечения. Седов?

– Я, товарищ майор! – вскочил здоровенный прапорщик, командир взвода МТО.

– Под твою ответственность!

– Есть!

– Садитесь!

Заместителям задачи определены, командирам отдельных взводов батальона доведены в рабочем порядке, тем не менее, Черкасову и Мельнику дал настройку на боевые задачи!

– Вам, товарищи офицеры готовится к ночной работе! Экипировка, снаряжение, приборы ночного видения, АКБ к ним, вода, желание совершать подвиги! Так, Черкасов? Мельник?

– Так точно, – усмехнулись дружившие между собой офицеры.

– В завершение, товарищи офицеры, прошу – не расслабляться, нюх не терять, не стесняться с личным составом говорить по душам. Вопросы?

В наступившей тишине слышались солдатские голоса на волейбольной площадке, где соревновались команды разведчиков и взвода связи.

– Понятно! Свободны! Врач батальона ко мне!

– Товарищи офицеры! – подал команду начальник штаба.

– Товарищи офицеры!

Подошел старший лейтенант Кузнецов, тот самый доктор, делавший операцию афганской девчушке, пострадавшей в сбитом «Стингером» самолете. Девочка не выжила – полученные травмы были не совместимыми с жизнью, но сноровистые и уверенные движения стоматолога-хирурга понравились и запомнились.

– Что по медицине, Кузнецов? Больные? Хромые? Кривые? Только быстро!

– Двое пролечиваются в Кандагаре, товарищ майор, – лихорадка. Шесть человек с гепатитом – в Кабуле, один с подозрением на аппендицит – у «спецов» в медсанбате. Эпидемиологическая обстановка в пределах нормы.

– Может, бойца с аппендицитом отправим в Кандагар? Хрен его знает, как обернется? У меня, помнится, схватило, если бы не твой толковый коллега, черт бы его знает, как обернулось?

– У «спецов» хороший хирург, если потребуется – прооперируем, но ближайшими «вертушками», товарищ майор, отправлю.

– Хорошо. С зубами обращаются?

– Да. Редкий день не подходят!

– Точи им, дергай!

– Понял! Материала маловато.

– В Кабуле формируется колонна! Срочно заявку в полк!

– Есть!

Доктор ушел. Оставшись один в штабе батальона, я размышлял о ночной работе с заставами. Этот блок командирской работы не терпел отлагательства и в сложившихся условиях требовал адаптации. «Может, дать команду батарее на беспокоящий огонь по «духам»? – думал я, пытаясь понять его пользу, если вдруг приду к этому решению. Или затихнуть, пустив разведчиков в поиск в зону ответственности гарнизона?». Иного выхода не было. Мало! Очень мало я знал о противнике!

Заканчивался июнь 1987 года. Шел второй месяц моего командования гарнизоном «Шахджой». Активная деятельность в командовании автономной тактической единицей не располагала к личному досугу: расслабиться, отвлечься, написать письма родным, семье. Этот шаг нес тревожно-напряженные нотки, не располагавшие к лирическому настроению делиться с родными, друзьями о «всамделишной» жизни в Афгане. «Жив, здоров, нормально! Служим. Не волнуйтесь. Ждите домой!». Примерно таким набором дежурно-стандартных фраз наполнялись письма на Родину. О чем писать в коротеньких весточках? – Трудно сказать! Родные поймут! Этого я требовал и от солдат – письма домой!    

Война не затмевала основных атрибутов жизнедеятельности людей: смех, общение, дружбу. Все шло естественным образом, где война или то, что было связано с ней, носило обыденно повседневный характер. Раз в неделю для личного состава устраивались банные дни с заменой постельного и нижнего белья! Парились, плавали в «бассейне» накрытом сверху тентом боевой машины. Правда, плавал я в нем несколько раз, и зарекся – не стал. Однажды из парилки  прыгнул в бассейн, вынырнув, услышал взвинченный крик Игнатова:

– Гюрза, комбат!  

О! Если бы видел мой бросок Задорнов! Сколько бы написал монологов, памфлетов и заработал денег! Бассейн был глубоким и, плавая в нем, ногами дна не достать! Как я вылетел пробкой из воды? – Не знаю! Но выскочив, увидел огромную змею, вползавшую в бассейн через сливное отверстие в стенке. Гюрза была в полутора метрах от меня! Судьбу я больше не испытывал даже после принятия мер предосторожности, приказав взводу Седова осматривать местность перед помывкой в бане.

Подготовка к убытию в Калат была завершена планированием работы с 7-й героической парашютно-десантной ротой и разведцентрами. Вызвав к себе Игнатова, я уточнил задачи на время моего отсутствия в «Шахджое». Пребывание в Калате намечалось на трое суток, полагая, что этого будет достаточно для вникания в вопросы маленького гарнизона и организации взаимодействия с оперативно-агентурными структурами.

– Не обижайтесь, комбат, но из этого мало, что получится! – урезонил мою резвость Игнатов.  

– Ничего! Поинтересуюсь, какого хрена загорают в Калате разведорганы великих разведок?

– Бороды отращивают!

– Хм, бороды… Этим бы «бородам» по целлофановому мешочку мозгов и порядок!

– Ха-ха-ха, комбат! Верно! Но, увы…

Мне верилось, что за годы, прошедшие с первого Афгана, советские войска научились войне: закрепляли победы, проводили дерзкие операции, получали информацию и точечно работали по ней! Но скептицизм начальника штаба Игнатова оптимизма не добавлял – сплошной пох…зм!

– ГРУ информирует «спецов» о перемещении «духов»… Причем, информация носит не системный характер – случайный. «Подсветились», к примеру, «духи» у границы! «Спецам» информация! Взлет на «вертушках», подлетное время… Объект с оружием идет со скоростью 40-50 километров в час. Где он будет, пока группа захвата выйдет на точку, где «духов» зафиксировала агентура ГРУ? Далеко! Поэтому «спецы» клянут «бородатых» за неточность, несвоевременность – отсюда потери, – вздохнул Игнатов. – Работает ГРУ на себя, в смысле – для Москвы, если срабатывает агентурное сопровождение операций.

– Чего нам терять, Николай, разберёмся? Сегодня буду у Нечитайло, познакомлюсь ближе, что-нибудь вытяну из него по Калату и центрам. Сделай в ЦБУ заявку на мой вылет в Калат для согласования со штабом армии!

– Понял, комбат.

Настроение Игнатова понятно! Он, скорее, прав, чем наоборот, и упрекать начальника штаба не в чем. Надо глубже вникать в ситуацию, если и не поменять представление о боевых действиях, войне, которой не все хотели учиться, то, хотя бы сберечь пацанов.

«Спецам» позавидовал! По-доброму! Устроились комфортно. Это я признал, спустившись в подземный бункер к Нечитайло, где в зарытых под землю металлических контейнерах расположились командир с замполитом. Вполне домашняя обстановка располагала к обдумыванию боевых операций и решению более прозаичных задач, например, посидеть, познакомиться ближе. С этого я начал, поделившись с командованием отряда о цели прибытия.

– За тесное знакомство, – изрек Нечитайло, когда замполит Шайдмухаммедов ловким движением плеснул по «нурсикам».

Технологии приготовления местных напитков я ценил, уважал, но относился к ним осторожно – для разговора можно.

– Обалдеть!

Едва не задохнувшись глотком синеватого цветом напитка, я схватил кусочек хлеба.  

– Ва-а-ся готовит, – с трепетным уважением произнёс Шайдмухаммедов.

– Вася?

– Наш начальник склада, – с не меньшим достоинством кивнул Нечитайло.

По тону, которым Шайдмухаммедов произнёс имя автора крепчайшего зелья, я понял, что биологический субъект по имени «Ва-а-ся» пользовался у командования отряда весомым авторитетом.

– Не тот ли это парень с опухшей мордой, что ходит по оврагу и что-то бормочет? – не удержался я от сарказма.

– Он, командир. У него склад и прачечный комбинат…

– … с маленьким заводиком?

Не выдержав холодного форса, Нечитайло фыркнул от смеха.

– Командир? – Шайдмухаммедов развёл ручищами, словно прося поддержки у сидевшего рядом Нечитайло.

– Ясно! Святое!

Посидели, поговорили и перешли к обсуждению темы, интересовавшей меня в последнее время.

– Александр, чтобы в наших отношениях не было недопонимания, информирую – мне довелось командовать разведывательными подразделениями ВДВ в первые два года афганской кампании: командовал разведгруппой, разведывательной ротой и поверь мне, воевали серьёзно! Боевую обстановку по Афгану я знаю от начальника штаба соединения, когда представлялся ему по факту прибытия на Шахджойский гарнизон. Летом 1984-го Москва доверила мне для Афгана готовить командиров разведгрупп спецназа ГРУ – начиналась «Завеса», и мне хорошо известны ваши подходы к подготовке разведчиков, что я и наблюдаю сейчас.

Эпизод немой сцены пришелся на следующий «нурсик».

– Разведка ВДВ?

– Как есть!

Переглянувшись с замполитом, Нечитайло произнес:

– У нас второй Афган раскручивает Горошко …

– Неважно! Давай о нашем!

Не размазывая беседу лирикой, я обозначил Нечитайло свое видение обстановки в окрестностях лагеря и подытожил:

– Что за противник? Характер действий? Совместное прикрытие гарнизона! Взаимодействие!

Не лишенный артистизма Нечитайло показался мне возрастным и уставшим от жизни человеком. Выходило, что у своего командования Александр Николаевич звёзд с неба  не хватал!

– Что ж, за профессионалов! – нарушил молчание командир «спецов».

Ожидать пространного тоста не имело смысла, выпив, обсудили вопросы, лежавшие на поверхности. Я не обострял амбиции Александра Нечитайло темами, не имевшими ко мне отношения, тем не менее, разговор получился.

– Не могу сказать, что в зоне лагеря «духи» планируют активные мероприятия. Это их ни к чему не обязывает и результат предсказуем, – произнёс Нечитайло после некоторой паузы. – Ущипнуть, схватить – хлебом не корми, не откажутся, схавают.

– Да-да, Валерик! – приобнял меня замполит, – не волнуйся, все будет нормально! Поехали!

Шайдмухаммедова несло на «конька», которого он, вероятно, «седлал» вечерами от напитка градусов в семьдесят. Взгляд Нечитайло, брошенный на «окосевшего» заместителя по «мировой политике», раскрыл их отношения. Очередной «нурсик» едва не уронил Игоря на пол, Александр отправил его отдыхать, а мы продолжили разговор о гарнизоне, окружённого противником, политике примирения, обреченной на неуспех, возможном выводе войск.

– В нашей округе, Валера, «духами» заправляет мулла Мадат – муджтахид, религиозный авторитет, подтянувший к себе все сопротивление провинции Заболь. Его задачи не предусматривают активное воздействие на гарнизон, здесь ему, в принципе, делать нечего, но он дестабилизирует обстановку вокруг уездного центра Шахджой, держит в напряжении Калат, местное население, снабжающее укрепрайон продовольствием. При случае – укусит! К примеру, колонну с материальными запасами, которую через неделю-полторы будем встречать и сопровождать до Калата.

– Близость Пакистана сказывается на характере действий муллы?

– Безусловно! «Духи» и духом не ведают о границе с соседней страной, о которой мы с тобой говорим! Ее не приняли от англичан еще с прошлого века, племена о ней не помышляют! Это исконная территория пуштунов! Без всяких вариантов!    

В этом ключе мы обсудили вопросы взаимодействия, быта подразделений гарнизона. Собственно ничего нового из того, что мне доложил Игнатов при приеме гарнизона, Нечитайло не открыл. Действительно, он не особенно владел обстановкой вокруг базового лагеря, склоняясь к задачам, определенным командованием по захвату караванов. Радиус действий его разведывательных групп распространялся не более чем на пятьдесят километров от лагеря. К сожалению, результативность, которую требовала от него бригада, разведуправление армии не соответствовала статусу отряда, сформированного наспех из личного состава азиатско-кавказких национальностей. Проблема усугублялась отсутствием внятного агентурного сопровождения разведывательных групп отряда, неспособных «процеживать» через себя «духовскую» систему поставок оружия. Оттого настроение командира «спецов» не ладилось в его поведенческой деятельности, он был на постоянном «взводе», нервным, невыдержанным, наверное, невезучим.

Вот, пожалуй, главное, что я вынес от встречи с Нечитайло в его командирском бункере, отдав ему должное – Нечитайло понимал, что шансов на получение результатов, определенных командованием, у него не было. Сложным он был человеком, амбициозным, но очень не глупым офицером! Встречей с ним я остался доволен, с ним можно было решать вопросы!

– Давай, Валер.

– По крайней, Сань, пойду, проверю посты, развею думы тяжкие.

Голову не забивай ерундой! У меня офицеры не хотят воевать, а ты – обстановка! Думы тяжкие!

– Хрен его знает, Сань! Мне этого не понять, но я знаю – каждый сам проживает свою жизнь! Так что, бывай! Когда у тебя досмотр до Калата?

– Завтра в 8.00 группа Анищенко поидет «сквозным» до Кандагара, туда и обратно – с посадкой в Калате. Что-нибудь случилось?

– Пока ничего. Включи в приказ на Калат! Надо и там разобраться!

– Добро!  

Но «добра» на Калат не дала армия! Отчасти я растерялся.

– В чем дело, Николай? – спросил я Игнатова после возвращения от «спецов».

– Вот шифрограмма: «По необходимости в Калат отправить замполита, самому находиться в «Шахджое» и готовиться к встрече колонны».

– Твою мать! Колонна не раньше, чем через неделю! Пусть не три дня, как планировал, но пару-то суток надо поработать в Калате! Выйду на командира полка! Я на узел связи.

Не успел накинуть курточку, как в управление батальона влетел взвинченый Черкасов.

– Товарищ майор, разрешите обратиться?

– Что у тебя? – встревожился я.

– «Дух» сбежал!

– Какой?

–  «Спецовский»!

– Твою мать!

 

ГЛАВА 11

 

КАЛАТИ-ГИЛЗАЙ –

АДМИНИСТРАТИВНЫЙ ЦЕНТР ПРОВИНЦИИ ЗАБОЛЬ

 

Утренняя свежесть восточного бриза, тянувшая прохладой с озера Аби-Истадайи-Мукур на остывшую ночью равнину и «Шахджой», покрыла «мурашками» тело. Несколько быстрых на ходу движений согрели, запустив, если не кураж, то желание с улыбкой идти к намеченной цели. Облачившись в штормовку – горную форму, «лифчик» с магазинами, гранатами, штык-ножом, промедолом – остальное добудем в бою – так учили нас, курсантов-десантников, ветераны Воздушно-десантных войск, я был готов к вылету в Калат.

Сквозным пролетом до Кандагара через Калат улетала досмотровая группа «спецов» старшего лейтенанта Анищенко. «Подкинув» меня до Калата, она забирала заболевшего гепатитом солдата, представителей агентурной разведки ГРУ и, выгрузив их в Кандагаре, шла на задание во взаимодействии с 173-м отрядом спецназа. После чего, совершив посадку в Калате, забирала меня и, таким образом, я возвращался в Шахджой. Расчетом времени, отведенного мне для работы в Калате, отводилось не более двух часов, за которые предстояло решить многие вопросы. Другого выхода не было! Я хулиганил! Официального разрешения на вылет в Калат штаб армии не дал, считая, что мне следовало находиться в Шахджое и готовиться к встрече колонны. То есть, командир сказал: «Москва – в Африке, значит, в Африке», я не суперечил, говоря по «беларуской мове», но увидеть собственными глазами мою героическую «семерку» было делом святым.

Доклады заместителя Виктора Бортникова о положении дел в Калате тревожили настойчивым давлением «духов» на позиции 7-й роты, ежедневными обстрелами «эрэсами», чередовавшихся с вылазками противника, «шатавших» и без того непростую обстановку у пакистанской границе. Влияние исламского комитета через авторитет муллы Мадата распространялось на душманские отряды юга страны, диктовалось населению обустройством жизни по законам Шариата, формировалось политикой ближайшего будущего.

Местная власть (ядро), не справляясь с задачами государственной линии в регионе, оказалась не состоятельной в проведении последовательной политики Наджиба, что, безусловно, определило авторитет вооруженной оппозиции в глазах дехкан. Власть вела себя нервно, неуверенно, заигрывая с полевыми командирами, лидерами вооруженных формирований, объявившими провинцию Заболь зоной своего влияния. Вместе с тем, оппозиция вела тонкую игру по расстановке сил в племенных пуштунских кланах, создавая условия по захвату власти. Ее устраивало бездействие советских войск, не проводивших в регионе войсковых операций, тем самым, не влиявших на Заболье. Давал о себе знать Хост! Приспособившись к тактике частных операций ограниченного контингента с последующим его возвращением в районы дислокации, душманские лидеры, адаптировавшись к предложенной «шурави» войне, успешно проявляли себя в боевых столкновениях с группировками войск, привлекаемых советским командованием для оптимизации положения в уездах.

Проводимые в зоне «Юг» 70-й отдельной мотострелковой бригадой боевые действия, вылазки разведывательных групп 22-й бригады специального назначения ГРУ носили эпизодический характер и были рассчитаны на частный успех, не изменяя ситуации в целом. Политика народного примирения терпела крах! Бои велись на всей территории южных и юго-восточных провинций Афганистана, вовлекая в их кровавое месиво новые племена пуштунов: непримиримые, жестокие, жившие и по другую сторону границы.  

Провинциальный городок Калат с населением в четыре с половиной тысячи человек играл не последнюю роль в советском присутствии в Заболье. Раскинувшись в степной равнине среди мандехов и речушек, образованных дождями, он снискал себе самую дурную славу на завершающем этапе афганской войны. Статус административного центра населенного пуштунами, дорожная сеть, выходившая к Пакистану, играли на руку намерениям оппозиции, использовались ею в решении далеко идущих задач, в том числе – политических.

Подразделения Царандой, оперативной группы ХАД, входившие в состав военного гарнизона Калат, выполняли охранные функции объектов властных структур, практически, не занимаясь борьбой с моджахедами. Как и структуры государственной власти, они располагали информацией о процессах и намерениях исламского комитета, полевых командиров, но адекватных мер по их уничтожению не предпринимали, понимая, что это обернется бедой. Они смотрели в будущее и предвидели его! Военное командование городка, лавируя между собственной властью, «шурави» и верхушкой исламского комитета, делилось, конечно, с нашими разведцентрами в Калате информацией о «духах», но она носила несущественный, зачастую, недостоверный характер.

К весне 1987 года вокруг провинциального центра Калат сложилась серьезная военно-политическая обстановка, прежде всего, в силу давления извне – Пакистана. Там бурлили процессы разыгрывания козырной карты «национального примирения», изначально не принятые оппозицией, продолжавшей получать финансовые потоки на банковские счета из Запада, арабского мира, формируя политику будущего Афганистана.

Оперативные центры советских разведок в Калате, находившиеся на самой его окраине, оказались под прямым ударом противника, рискуя быть захваченными или уничтоженными. В этих условиях командованием 40-й армии, руководством оперативных точек разведывательных органов были предприняты шаги на усиление их прикрытия частью сил 3-го парашютно-десантного батальона 317-го гвардейского парашютно-десантного полка. Таким образом, в первой декаде апреля 1987 года по прибытию из Кабула в Шахджой группировки 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии под командованием заместителя командира соединения полковника Воробьева, из состава батальона было выведено одно подразделение и брошено в Калат. С этого момента 7-я парашютно-десантная рота под командованием гвардии капитана Смирнова, заместителей по боевой подготовке – Владимира Бурмистрова, политической части – Валерия Реутова, командиров взводов – Сергея Тарасова, Сергея Пономарева, Александра Дюкова в очередной раз вписала себя в героическую историю афганских событий.    

Приказом командующего армии роте были приданы система «Град», три самоходные установки 2С9 «Нона», гаубица Д-30, два 120-миллиметровых миномета – рота сразу же приняла на себя удар душманских формирований. Редкими днями на Калат и позиции роты не летели снаряды, не предпринимались попытки атак противника. Рота гвардии капитана Смирнова, прикрыв оперативно-агентурные точки КГБ и ГРУ, вертолетную площадку, используемую Шахджойским авиаотрядом для поставки грузов и разведгрупп «спецов», успешно отражала душманские атаки. Противник ничего не мог с ней поделать, засыпая позиции сотнями реактивных снарядов. Забегая вперед, скажу, что по информации разведцентра ГРУ, за год пребывания 7-й роты в Калате, на ее позиции и окрестности упало свыше двадцати четырех тысяч реактивных снарядов, пятая часть из них была с фосфорной начинкой.

         Общее командование тактической группой в Калате было возложено на моего заместителем Виктора Васильевича Бортникова, бывшего до прибытия в Афганистан советником в Анголе. Боевой опыт, приобретенный в Африке, послужил матерому майору добрым подспорьем в создании единой системы обороны, охватившей область боевых задач и жизнедеятельность личного состава. Отдыхать, кушать, оправлять естественные надобности – вопросы, решаемые командиром в деятельности войск, лежали в одной плоскости с организацией боевых действий. Виктору Васильевичу с командиром роты Смирновым, офицерами, удалось удивительным образом приспособить небольшое подразделение к местности и функциям, возложенным на него командованием.

     Накал боевой деятельности солдат, командиров, нацеленных на успешное выполнение задач, ежедневные обстрелы позиций не снижали ответственности, лежавшей на плечах Виктора Васильевича. Простой и доступный, он не требовал к себе особого почитания, не лез без надобности в дела подчиненной ему тактической единицы, что, несомненно, говорило о его авторитете среди подчиненных и ставило в ранг уважаемых командиров. Майора Бортникова с радостью принимали советники, представители центров – с ними он ходил в парную, выпивал фронтовые сто грамм, и вместе с тем, контролировал ситуацию вокруг гарнизона. Неразлучным и преданным другом Васильича была «Кора», овчарка черного окраса, разделявшая с хозяином ненависть к душманам.

       – «Кора», «духи»! – и собака рвала широкие одежды афганцев, на которых указывал Бортников.

      Приданные роте артиллерийские подразделения были укомплектованы не менее грамотными офицерами, сочетавшими в боевой деятельности метод беспокоящего огня, заставлявшего нервничать «духов» и огневых налетов по обнаруженным целям. На момент моего прибытия в Калат артиллеристами командовал капитан Сергеевичев, успешно решавший с личным составом боевые и житейские вопросы. Был Олег Васильевич вдумчивым, основательным, нетерпящим скоропалительных решений офицером. Он организовал работу артиллеристов, способных в короткие сроки готовить данные для стрельбы, подавлять или уничтожать пусковые установки душманов. В этом деле, пожалуй, его реакция и сообразительность были определяющими компонентами, не позволявшими «духовским» расчетам развернуть установки на веерный огонь по городку с разных направлений, позициям роты. Артиллерийский капитан «долбил» из своих стволов «Симурги», «Тойоты» с расположенными на них китайскими установками запуска реактивных снарядов.

         Напряженная обстановка в Калате не снималась и после обеда, когда часть личного состава под вой и разрывы снарядов отдыхала перед занятием позиций на ночь. Другая – лежала в окопах в готовности отражения «духов», «ложивших» реактивные снаряды рядом в течение двух и более часов. «Эрэсы», начиненные горящим фосфором, сжигали камни, броню, наводя ужас на жителей, прятавшихся в нишах саманных строений. Горели кварталы, «зеленка», поля, засеянные рисом, гибли дехкане. Под шумок массированных обстрелов «духи» «проталкивали» вглубь провинции машины с оружием и боеприпасами, не боясь «спецов», авиации «шурави», бездействующей большее время суток.

       Вертолетная эскадрилья в Шахджое задействовалась в интересах выполнения мероприятий 186-го отряда специального назначения. Чтобы поднять ее в воздух для выполнения неотложных или плановых задач, необходимо было подготовить боевое распоряжение, подписать его командиром отряда, комэском и утвердить в установленном порядке с штабом ВВС армии. На эту процедуру уходило время, в том числе – подлетное для выхода «вертушек» в район задачи, где экипажи должны были сориентироваться в обстановке, принять решение на применение бортового оружия для поддержки с воздуха «спецов».

        Позиции «духов» с крутых виражей вертолеты не атаковали, экипажи вели себя осторожно, «нарезая» круги в стороне от артиллерийских дуэлей, боестолкновений, пугая противника издали залпами собственных «нурсов». В первом же Афгане на «двадцать четвертых» летали асы, валившиеся на «духов» громом среди ясного неба, долбившие их ярусную систему обороны, кишлаки. Раскусив тактику ленивого выжидания «шурави» в зоне Калата, душманы вели себя вольно, не утруждая себя прикрытием от советских войск. Они были дома!  

      На фоне этих событий и был спланирован мой первый вылет в Калат, где предстояло изучить обстановку и вникнуть в положение 7-й парашютно-десантной роты, оторванной от главных сил батальона. Меня провожал начальник штаба Игнатов, с которым, на ходу к вертолетной площадке, оговорили вопросы, связанные с базовым гарнизоном, уточнили порядок взаимодействия застав. Чего-то не хватало! Мы это чувствовали, выстраивая новые конфигурации прикрытия базового лагеря.

       – Пожалуй, все, Николай – рули, как определились, – подытожил я Игнатову, полагая, что вопросы ближайших часов оговорены, и он решит их в рабочем режиме.

         – Разберемся, комбат, – все будет в порядке!

         – Добро! Где у нас замполит – не вижу?

         – Может, с бойцами? Дневальный! – сложив ладони рупором, крикнул Игнатов, стоявшему у штаба батальона бойцу, – капитана Назарова к комбату!

         – Товарищ капитан, замполит просил подождать, – доложил солдат через пару минут.

         – Что у него там? – недоумевал я задержкой Назарова.

        – Смирнову пакует тетрадки, – «хмыкнул» Игнатов, прикуривая от зажигалки с фирменным брендом.

         На самом деле замполит не задерживался, работая в рамках определенного с вечера времени, во мне бродило раздражение по факту незаконного отлета в Калат, побега душмана. Стуканет ли своему начальству Санджуров или «спецовский» Притуло о моей неисполнительности – роли не играло! У меня возникнут неприятности на уровне армии. Более того, под удар армейского гнева попадут командир дивизии генерал-майор Грачев и командир полка подполковник Коновалов. Это серьезно! Моя версия «туда и обратно» высокому начальству, в случае «провала», имела право на жизнь при условии, если задание «спецов» пройдет «без сучка и задоринки» и «вертушки» через пять часов со мной вернутся в Шахджой! Если по какой-либо причине они остались бы в Кандагаре – лучше об этом не думать!     

      – Подготовил бы с вечера, Пал Иванович! – выговорил я замполиту, подбежавшему к нам с Игнатовым. – Присмотрись к прапорщикам, как они готовятся, «гоняя» из Калата в Шахджой снарядные ящики! «Тудой-сюдой», «тудой-сюдой»! А? И, заметь – непустые. Что в них? Вопрос!

         – Может, фрукты с Калата?

         – Может и фрукты! Я ж не знаю, Пал Иванович! Говорю ж, присмотрись! Па-а-а-рень есть! – поднял я палец.

         – Кравченко?

         – Угу! Хитрец! Хитрец! Улыбка, как у боцмана на палубе! Присмотрись! Фрукты ли? Водичку ли мутную. Или… Одним словом, вникни!

         – Разберусь, Валерий Григорьевич!

         – Что у тебя?

    – Приготовил бойцам подшивочный материал, тетрадки для политзанятий, письменные принадлежности. Упаковал! «Спецы» у «булдыря» еще возятся – торопиться некуда!

         – Добро!

    – Быстрей, Игнашин! Быстрей! – замполит поторопил чернявого солдата, державшего в руках по кипе увязанных тетрадей.

       – И вот еще что, Пал Иванович, «фюрер» артиллеристской заставы мне не очень нравится.

         Затянувшись сигаретой, политработник кивнул:

      – Бывает, Валерий Григорьевич, прикладывается… Но на заставе порядок, чистота, стенгазета, листки. Гепатит – в пределах нормы.

         – Если на заставе, Павел Иванович, чистота и порядок, патроны в стволах не остаются. Не далее, как вчера, из автоматов, стоявших в пирамиде, вытащил пару патронов. Грохнут кого-нибудь! Вникни! Устрой ночную проверку, навешай пиз…ей! Одним словом, воздействуй инструментами партийно-политической работы! Походную Ленинскую комнату разверни, что ли! – хмыкнул я, – учить тебя надо?

         – Принято, Валерий Григорьевич!

      – Кстати, Павел Иванович, скажи-ка мне, какой «кликухой» бойцы окрестили начальника заставы, знаешь?

         – Нет!

         – «Паша-Болт». Почему?

         – Павлом зовут.

         – А «Болт»?

         – Не знаю.

         – А, тебя, как кличут солдаты, Пал Иванович?

         Замполит опешил, не понимая мысли комбата.

         – А я знаю!

         Игнатов, отвернувшись, задыхался смехом.

        – Не расстраивайся, Пал Иванович, я и свою кличку знаю, и начальника штаба. Знаешь почему? Нет? Потому что вникаю в беседы солдат, общаюсь с ними! Бывайте! Я побежал!        

      Спустившись на днище оврага к площадке, служившей «вертушкам» для взлета-посадки, я пожал руку вылетавшему на задание командиру звена.

         – Привет авиации!

     – Здравия желаю, товарищ майор, – с улыбкой ответил командир грозного Ми-24, экипированный автоматом для боя на земле, если «Стингер» вдруг окажется резче…

         – Питанием летный состав не обижают? Все как положено?

         – Нормально, товарищ майор! Мясо кончается.

         – На следующей неделе встречаем колонну. Потерпите немного.

         – Мы в курсе! Обсудили на собрании.

         – Добро! Где Горбенко?

         – Готовится бросить «спецов» за Калатом.

         – Угу. Наши-то не опаздывают?

      – Как вылетаем с Горошко – проблемы. Дубоватый парнишка! – отмахнулся летчик. – Потороплю своих.

     Придерживая приспособленный креплением к ноге укороченный автомат, командир звена, пошел к экипажам, выделенным для досмотра караванов. Технари готовили к вылету технику: копались в оборудовании, осматривали блоки с «нурсами», летный состав докуривал крайнюю перед вылетом сигарету. Шли рутинные военные будни в заброшенном Богом гарнизоне, где каждый «штык» был наделен кругом обязанностей, решаемых в интересах общего дела.

       По намеченному плану «восьмерки» оставляли меня в Калате, забирали с собой осведомителя для вывода на объект «спецов», больного солдата и уходили на Кандагар. Мое пребывание в Калате рассчитывалось не более чем на пару часов, в течение которых необходимо было разобраться с гарнизоном, найти контакты с представителями разведцентров и улететь оттуда с чувством выполненного долга.

      В этот момент на склоне оврага показалась «гроза» империализма в выгоревшей «песочке». Ощетинившись стволами ручных пулеметов, АКС с «подствольниками», разведгруппа «спецов», чем-то напоминавшая войско небезызвестного Нестора Ивановича, приближалась к нам.

        – Здравия желаю, товарищ майор! – протянул руку старший лейтенант Анищук, возглавивший досмотровую группу.

         – Приветствую, Анищук! В порядке?

      – Нормально! Подкинем вас до Калата и сработаем по информации. Летим, товарищ майор?

         – Поехали. Источник-то ваш?

         – Да, вроде…

         – Успехов!

         – Как получится

         Ершистый чернявый «старлей» встретился мне накануне у банно-прачечного комбината многоцелевого использования вместе с Шайдмухаммедовым, где у них на песчаном берегу реки было удобное место для «лежки». У меня опять же возник вопрос, что может быть общего у молодого офицера с майором – заместителем командира части, старше его на тринадцать лет? Оказывается, мотоциклы! Трофейные. Еще в бытность заместителя командира отряда Сергеева, первым «схватившего» в Афганистане «Стингеры», были захвачены и несколько японских мотоциклов «Хонда» и «Ямаха». Господа офицеры лихо гоняли на трофеях по берегу реки, взбирались на обрыв, спускались, набив в грунте нечто, похожее на мототрассу. Однажды и я, выдвигаясь на 4-ю заставу «Паши-Болта», включился в «гонки по вертикали», почувствовав под собой настоящую машину. Чуть-чуть подачу «газа» и мотоцикл выскакивал из-под седока. Сила!

         Приглядевшись к экипировке спецназа, не мог ее не оценить! Это не 80-й год начала кампании, когда мне с разведчиками дивизионной разведроты приходилось по горам ходить в разбитых «кирзачах». Устроившись по бортам вертолета, разведчики выбрали сектора наблюдения для контроля обстановки во время полета. Мы же с Анищуком расположились у кабины пилотов для более удобного обмена информацией с экипажем и друг с другом. Контрольный завис над ребристой площадкой из металлических полотен, и изрезанный оврагами гарнизон поплыл за бортом вертолета, оставляя внизу поднятую винтами пыль.

         – Товарищ майор, – крикнул в оглохшее ухо командир «спецов», – посмотрим тропинки, накатанные техникой. Здесь у «духов» ракеты, «безоткатки», а схватить не можем.

         – Что так? Не даются?

         – Знаете, какое у них прикрытие? Озверели!

         – Догадываюсь.

         – То-то и оно!

         Степная равнина с высохшими руслами рек, кишлаков, покрытых «зеленкой», мелькала в забитом пылью тусклом иллюминаторе. Выше за нами, раскачиваясь парой, пристроились «двадцать четвертые», хищно всматриваясь в коридор пролета.

       Степь и степь кругом с расщелинами потрескавшейся земли. Огородики вокруг кишлачков, наполовину разрушенных временем, частично боевыми действиями последних десятилетий. Справа хребет, слева – горная стена, образовавшие коридор турбулентных потоков с пустыни Регистан (в переводе с фарси – место песков). На сколько глаза выхватывали равнину до горизонта была покрыта «Хоттабычами», крутившими песни песчаных бурь, отголоски которых неслись к Калату и дальше – к Шахджою.

     Я сидел и под хлопающий винт вертолета перебирал события вчерашнего вечера. Сбежал «спецовский» «язык», вызвав бурю моего негодования! Как это случилось? Я заслушивал Черкасова, кроя матом – так, в никуда, понимая, что побег «духа» мог принести неприятности.

– Никого не грохнул, Черкасов? Не отрезал голову?

– С этим нормально, товарищ майор!

– Улизнул, значит… И когда?

Начальник разведки развел руками, мол, известно только Аллаху, услышавшего, вероятно, молитвы схваченного душмана.

– Не хило… Ускользнул по речке или прячется здесь? Как думаешь?

– На песке у пункта объективного контроля полетов авиации отмечены ступни ног без обуви, скорее всего, сбежавшего «духа». Наши босиком не бегают. Ведут к реке, товарищ майор… Если лечь на воду, течением вынесет за пределы лагеря – к водопаду.

– Мимо заставы Тарнавского?

– Так точно! Там кишлаки – укроют и доставят к своим.

– Угу. Версия мне нравится Алексей! На месте бы «духа» я так и поступил. Знаешь ли, у себя на Родине в Парабели, я пацаном и Обь переплывал, но… Афганцы не плавают… Не все, конечно, но себя с рекой не ассоциируют – это против их ментальности. А, если он здесь? Снимет часового с автоматом? Терять ему нечего! Аллах призывает к вечному… Продолжать?

– Никак нет! Понимаю, товарищ майор!

– Я тоже, Черкасов! Гарнизону – боевая тревога! Расчет команд с прочесыванием городка от 8-й до 9-й застав и от хребта до речки включительно! Лично  с разведчиками берешь русло реки до брода артиллеристов! На это безобразие два часа! Игнатова – ко мне! Бегом!

– Есть!

Выскочив наружу, Черкасов скомандовал:

– Батальон, тревога!

Что же это делается? Где тонко – там и рвется! Не успеешь «дыру» залатать – появляется другая!

– Валерий Григорьевич, прибыл. В общих чертах я в курсе – Черкасов доложил!

– Обкатываем твою систему, Николай! Построение! Боевая задача на прочесывание всей территории городка. Тарнавского беру на себя! Светлого времени – с гулькин хрен, не успеем перехватить «духа», уже не найдем! Да и беды наделает! Действуй!

Игнатов выбежал на построение батальона, я бросился в штаб, где дежурный прапорщик кинулся докладывать:

– Отставить, Кисенко, Тарнавского на связь!

Дежурный связист оперативной группы протянул гарнитуру.

        – «08» – «База», прием!

  – На приеме! – сходу ответил командир 8-й роты. «Радиостанция при себе», – отметил я с удовольствием.

  – У соседей сбежал «душок», есть основание считать, что ушел по реке. «Хозяйству» – боевая тревога! Русло реки обработать огнем на всем протяжении. Прием!

  – «08» принял – выполняю!

       От мыслей вчерашнего дня отвлек командир борта.

    – Приготовились. Калат! – крикнул он, высматривая дым на площадке приземления, где «восьмеркам» предстояло «подсесть» на пару-тройку минут, оставить меня и забрать «языка» с заболевшим солдатом.

Очнувшись от дум, я посмотрел в иллюминатор.

         – Принял! Готов!

       – Удачи, Анищук! – хлопнул по плечу командира группы «спецов» и направился к двери, в которую ворвалась поднятая винтами пыль.

         – Бывайте, товарищ майор!

         Коснувшись неровной площадки, вертолет захлопал несущим винтом. Прыгнув в облако поднятой пыли, я отскочил от сдававшего задним ходом «Урала», из которого выскочили двое бородатых парней и сразу же в дверь вертолета. Следом забрали солдата.

       Меня же  с докладом встретил заместитель Виктор Бортников и однокашник по десантному училищу Владимир Бурмистров, схвативший меня в объятия.

 

ВСПОМИНАЕТ ЗАМЕСТИТЕЛЬ КОМАНДИРА 7-й ПАРАШЮТНО-ДЕСАНТНОЙ РОТЫ ГВАРДИИ СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ ВЛАДИМИР БУРМИСТРОВ:

«По прибытии роты в Калат в составе колонны 103-й гвардейской воздушно-десантной дивизии, личный состав под руководством офицеров приступил к организации системы обороны. Времени не было! Необходимо было немедленно расставить на позициях тяжелое вооружение, технику, окопаться и приготовиться к отражению «духов».

           В действия командира роты гвардии капитана Смирнова вмешался заместитель командира дивизии полковник Воробьев, который, вопреки планам командования роты, распорядился систему залпового огня «Град» установить внизу у виноградника так, что перед ней негде было оборудовать позиции десантников. Минировать виноградник боевыми минами было нельзя – практически ежедневно в нем работали дехкане, которым мы из чувства самосохранения внушили, что каждую ночь минируем его минами МОН-100.

Мы со Смирновым обратились к майору Бортникову с предложением – сменить позицию «Града» с тем, чтобы тактически грамотно выстроить оборону подразделения во взаимодействии с приданными средствами. Однако Бортников нас и слушать не хотел! Виктор Васильевич и после убытия в Кабул Воробьева не принял командирского решения о выборе более удобной позиции для «Града», несмотря на то, что однажды ночью к реактивной системе подкрались «духи», едва не расстреляв ее из гранатомета (душманское руководство объявило солидную премию за уничтожение «Града»). От атаки на систему залпового огня спасли наблюдатели, вовремя заметившие противника и огонь автоматов, находившихся рядом десантников. Только после прибытия в Калат начальника штаба полка, наше со Смирновым предложение было услышано, и реактивная установка заняла ключевое положение в системе обороны 7-й парашютно-десантной роты. «Град» отвели на удобную и безопасную позицию и закопали «по уши», что усилило его возможности в нанесении ударов по обнаруженным целям».

В Калате Бортников, в принципе, ни во что не вмешивался – всем «рулил» Смирнов и «рулил» хорошо. В самый первый день пребывания в Калате в расположении госпиталя (который нам отдали под раположение) мы обнаружили экскаватор на базе трактора «Беларусь» – неисправный. Командир взвода гвардии старший лейтенант Сергей Тарасов занялся им, починил и при помощи техники мы оперативно закопали ёмкости для бензина, солярки, отрыли позиции отделений, укрытия, окопы для самоходных установок 2С9 «Нона» и реактивной системы «Град». Без случайно обнаруженного трактора долго бы пришлось долбить каменистую почву!

Позднее царандоевские советники (наши менты) подарили нам неисправный УАЗ-469 и три мотоцикла «Урал». Из трех разбитых мотоциклов Тарасов, имевший бесподобный технический талант и был на все руки мастером, собрал один (на спидометрах у них было от 600 до 1200 км), на «люльку» поставил пулемет и сопровождал УАЗик при выездах. Я же тренировался вождению на четырехколесном «трофее» и в качестве водителя ездил с нашими офицерами по Калату, в том числе и к советникам «зелёных» на гору в центре провинциального городка.

По инициативе и проекту Смирнова была построена замечательная баня. Используя опыт строительства казарм в Шахджое, солдаты лепили кирпичи, но дело пошло в несколько раз быстрее, когда к этому процессу за пару банок сгущенки, подключили двух или трех местных бачат (пацанов). На внутреннюю отделку пошли ящики от «Градинок» и снарядов от «Нон». Парилка получилась такая, что температуру можно было поднять до «свертывания ушей в трубочку». Моечное отделение с душем лучше, чем в Сандунах и, конечно же, «греческий зал», с которым не мог (по нашему общему мнению) сравниться лучший ресторан Москвы! У выхода бассейн РДВ-5000 (емкость резиновая для воды 5000 литров) с ледянной водой из  скважины.

До этого по очереди мылись у царандоевских советников, принявших нас как родных. Банька у них была малюсенькая, но в  ней по очереди мылась вся рота. Проблема была с топливом, которым мы, конечно, обеспечили процесс эксплуатации бани. «Гэрэушники» имели большую баню, но нас они пригласили только один раз (Бортников там был постоянно), а солдат – ни разу. Короче наши менты оказались более дружелюбными к нам, нежели «свои вояки».

Скрашивала наши будни и хозяйственная деятельность. Смирнов организовал строительство клеток для кроликов, которых стали разводить, вскопали грядки для зелени – свой огородик, сделали коптильню – мясо было редкостью, но рыбу коптили чаще. На территории огородили зону отдыха, где установили РДВ-5000 – можно сказать бассейн, купались в нем и загорали в свободное время.  Расположение бойцов также обустроили со вкусом (вспомним, чего стоила казарма, построенная своими руками в Шахджое! Снаружи и внутри – блестящие цементные полы, колонны отделаны под камень, потолки обшитые парашютами). Здесь же были стационарные строения, построенные китайцами для местного госпиталя, пустовавшие до нашего приезда. Поэтому оставалось только придать помещениям уютный вид.  

На крыше «штаба» из ящиков и мешков с камнями и землей я обустроил командный пункт, из которого при налетах дублировал артиллеристам целеуказания, в случае, если они не видели целей и позиции «духов», откуда по нам стреляли реактивными снарядами. Оттуда же велось наблюдение за постами и прилегающей территорией. Блин, до чего жутко было сидеть в одиночку, когда над головой выли реактивные «поросята»!

    Большую работу с личным составом осуществлял замполит роты гвардии старший лейтенант Валерий Реутов, пришедший в Афганистан из 44-й учебной дивизии. Он в любой обстановке находил время для бесед с личным составом, будь то позиции или спальное помещение, боевое дежурство или свободный солдатский досуг (и такое бывало). Он всегда знал, о чем думают солдаты, какие у них проблемы, где и у кого, какие радости и горести на душе. О политзанятиях можно не говорить – всегда проводил их с душой! Ещё в Шахджое Реутов раздобыл щенка немецкой овчарки, с любовью его растил и обучал «собачьему ремеслу». В Калате, уже взрослый «Пират» с успехом выполнял обязанности сторожевой собаки, не перенося запах афганцев!

По прибытии в Калат мы со Смирновым сразу же занялись системой обороны. В три дня закопали роту, артиллеристов, организовали систему огня. Одновременно разгрузили колонну, с которой прибыли в Калат – этой задачей большей частью нагрузили меня, типа – заместитель по тылу! Вскоре колонна ушла, но рота уже была неприступной, и когда начались обстрелы – нам было нипочем! Блиндажи и перекрытые участки траншей надежно защищали от снарядов и осколков.

С первых дней пребывания в Калате мы натренировали бойцов действиям по всем возможным случаям: обстрелам, нападениям «духов» и потом горя не знали! Через некоторое время к нам прибыли саперы роты спецсредств и установили «Реалии» – периметровые средства обнаружения противника. Принцип работы «Реалий» основан на создании в пространстве между приемником и передатчиком электромагнитного поля и регистрации изменения этого поля при пересечении его противником (в Афганистане применялись подразделениями специального назначения для формирования зоны обнаружения противника).

Через день после их убытия при очередном обстреле оператор станции «Реалей» замешкался при начале обстрела, поздно начал двигаться к укрытию и погиб. Реактивный снаряд разорвался в двух шагах перед ним: осколок попал в пах и малюсенький – в висок. Мгновенная смерть... Больше потерь у нас не было...

Однажды фосфорный реактивный снаряд разорвался на крыше расположения – образовался пожар. К этому развитию событий мы были не очень готовы – запасов песка на крыше еще не было и его пришлось подавать с земли. Потушили пожар быстро, но один боец надышался дымом и половину ночи его откачивал «Док» (лейтенант, фамилию не помню).

Первые обстрелы Калата и позиций роты происходили с наступлением темноты, но потом духи  поумнели – поняли, что по вспышкам мы быстро завекали их позиции и стали стрелять только в светлое время суток. Первый из самых сильных обстрелов был 27 апреля 1987 года – в день Саурской революции. С 9 или 11 направлений по нам начали долбить засветло, ещё до ужина.  Один «РС» разорвался перед штабом, выбил стекла и изрешетил стены и наши столбики из гильз. За пару минут до этого мы с Реутовым вышли из штаба и направились в укрытие, т.к. место на КП занял дежурный. Думали, что духи, как обычно, пару-тройку залпов сделают, получат ответную порцию и успокоятся. Но не тут-то было. Обстрел продолжался где-то до 3 часов ночи. После нескольких залпов, когда мы поняли, что своих стволов не хватает на подавление «духовских» пусковых установок, мы запросили помощь авиации. «Вертушки» из Шахджоя не прилетели, так как были где-то задействованы, а из Кандагара ответили: «Вас в заявке нет, так что не ждите, заказывайте на завтра!» После полуночи сообщили – встречайте!  Через некоторое время на связь вышла пара «Грачей» – Су-25. Отработали как надо!

Наш гарнизон служил и перевалочной базой для «спецов». Они на «вертушках» прилетали к нам, мы подгоняли «Урал» вплотную к дверям и пересаживали бойцов в машину. Вертолетную площадку всегда окружала толпа любопытных афганцев, и больше всего было бачат. Доподлинно неизвестно, засекли они этот трюк или нет, но мы старались придать этому обыденную практику. Я склонен считать, что нас все же «раскусили», хотя «спецы» уходили  по-тихому. Чаще их снимали с точек «вертушками», но иногда и к нам возвращались. Они-то и рассказали нам о неэффективной работе разведцентра «Калат».

С местной властью в Калате общался Бортников. Благодаря налаженным связям с руководством города, афганцы порадовали нас к праздникам 1 и 9 мая – подарили по мешку сахара (он, конечно, пошел в дело!). Власть к нам претензий не имела – все было на должном уровне. Наш доктор помогал афганцам, которые обращались к нему за помощью, с местными торговцами торговались честно, покупая у них необходимые товары. Бойцы вели себя достойно, но никого к позициям не подпускали. Так что проблем у нас не было. При разгрузке первой колонны, я конфисковал у водителей машин несколько мешков муки, которые они утаили при разгрузке в Шахджое. Потом эту муку (пшеничная в/с) к праздникам меняли на зелень, фрукты и овощи, которые шли не только офицерам, но и на солдатские столы.  

 При выставлении гарнизона в Калате нам было доставлено продуктов из расчета на 100 человек на три месяца, в т.ч. несколько сутодач – сухим пайком. Как всегда, прилетавшие к нам различные проверяющие «помощники», дополнительный личный состав, продукты не привозили, а кормить их приходилось и на довольствии иногда оказывалось до 110 человек. Естественно, следующая колонна вовремя не сподобилась прийти – лишь в конце июля – почти на три недели позднее расчетного времени. Мне пришлось летать в Шахджой, где заместитель по тылу батальона гвардии майор Осипов выделил для роты кое-какие продукты, что позволило нам вместе с сэкономленными в Калате запасами без проблемно дождаться «манны небесной». Вместе с этой колонной я убыл по замене домой – до Шахджоя, оттуда – на «вертушках» в Кандагар и далее – в Кабул на АН-26 (командном пункте). Вылетел из Кабула аккурат 2 августа 1987 года – двойной праздник и домой до Пскова добрался за 21 час с момента взлета в столице Афганистана».

 

   ВСПОМИНАЕТ КОМАНДИР ВЗВОДА 7-й ПАРАШЮТНО-ДЕСАНТНОЙ РОТЫ ГВАРДИИ СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ СЕРГЕЙ ТАРАСОВ:

«В отличие от Шахджоя у нас в Калате не было кондиционера и такого блага цивилизации мы не знали. Частенько с завистью вспоминали то произведение технической мысли, которое было в единственном числе в штабе батальона. Большой красивый оконный «кондишен». Это произведение технической гениальной мысли  представляло собой корпус от настоящего кондиционера, набитый соломой, сзади стоял настоящий электрический вентилятор и, если солому поливать водой, а вентилятор в это время работал, т.е. было электричество, с внутренней стороны шел воздух реально на пару градусов ниже, чем на улице.

Мы же в Калате только мечтали о таком счастье. Зато у нас был самый настоящий холодильник. Трудно сказать откуда он взялся, не помню, кажется, остался в наследство от медиков, которые до нас занимали эту часть здания. Холодильник был большой, белый, красивый, стоял в кабинете у Бортника.  Правда, он не работал и тот его использовал как шкаф. У меня всегда чесались руки, что-нибудь поломать или починить и однажды я решился его отремонтировать.

До этого я вскрывал холодильник только посредством открывания дверцы, представлял себе его устройство и даже догадывался, как он работает, при этом понимал, что если что-то в системе, которая запаяна и содержит фреон, то все мои старания будут напрасны, а если что-то в подводе питания, то возможно и сделаю. Уговаривать Бортника мне не пришлось, только сказал, что хочу поковыряться, вдруг что получится. Он с радостью согласился. Запустил дизель, включил электроэнергию и приступил. Через некоторое время я в очередной раз убедился, что я гений, а инженеры, которые придумывают холодильники и прочую бытовую технику просто тупицы. Оказывается, в холодильнике существует совершенно ненужная вещь – пусковое реле. Я его перемкнул проволочкой, сделал напрямую и о чудо! Холодильник включился и заработал. Через несколько минут в морозильной камере появился холод. Я немедленно поставил в неё банку Си-Си и полный чувства собственного достоинства и гордости через 40 минут на крылечке пил холодный божественный напиток. Как и положено доложил замкомбату об удачном завершении ремонта, смущенно принял его благодарности и пошел дальше защищать интересы Родины.

Позднее стало понятно, что инженеры и конструктора, которые придумывают холодильники не только тупицы, но и умные. Электродвигатель на пусковой обмотке проработал почти целый день, радуя холодными напитками Шурави, но чудес в жизни не бывает и замечательный холодильник опять превратился в шкаф».

 

Глава 12

 

Беспокойный Калат и

7-я парашютно-десантная

 

Калат принял меня раскаленной пылью «Хоттабычей», веселившихся на просторах турбулентных межгорий нисходящего на нет Гиндукуша. Обжигающий зноем песков наждачный ветер пустыни воспалял глаза гнойным потеком у переносиц, сушил треснувшие губы, кожу лица. Воздух Калата наполнился звенящей жарой и сочным испарением сточных вод с продуктами жизнедеятельности, стекавших с узеньких улиц окраин. Мухам раздолье: синим, кусачим! Облепив журчавшие в канаве испражнения густой заразы, они купали в ней мохнатые лапки, словно загружаясь бомбовой нагрузкой, и роем тянулись к жилью, атакуя позиции роты. Что опаснее в соседстве с этим зверьем: душманские атаки на десантников или скопление тварей, переносившей гнилые болезни Востока?

Пылевой завесой, поднятой винтами «восьмерок», скрыло офицеров, встречавших борта на дышавшей пеклом площадке. От проклятой заразы не спас накинутый на голову капюшон штормовки – на голову чуток воды и она превратится в цементную «бабу», которой можно рушить глиняные стены строений. Солнце померкло! 

Сложную ситуацию с высадившимся на площадке комбатом спасли сами же офицеры десантной роты. Фактора внезапности не получилось – это я увидел сразу! Утечка информации на лицо. Ожидали! «Спецы» ли «отстучали» в знак хорошего приема их групп в Калате или экипажи «вертушек» вышли на связь, может, связист в Шахджое поделился со связистом Бортникова – роли не играло. Разберусь!   

– Товарищ гвардии майор, усиленная 7-я парашютно-десантная рота выполняет задачи прикрытия городка. Заместитель командира батальона гвардии майор Бортников, – степенно доложил заместитель.

– Здравствуй, Виктор Васильевич, здравствуй! Больше месяца общаемся и все по радиостанции, – пожал я руку плотному майору.

Васильевич лет на пяток оказался старше меня. Смуглое лицо с воспалившимися от пыли коричневыми глазами выражали, отчасти, недоумение прилетом комбата, но не настолько, чтобы терять сознание. 

– Бурмистров, чаю комбату!  

– Не надо, Виктор Васильевич, я на пару часов! Сразу – к делу! 

В крепком телосложением старшем лейтенанте, к которому обратился Бортников, я узнал однокашника по десантному училищу Володю Бурмистрова – служили в одной дивизии. Близко знакомы мы не были, разве что – в лицо, встречаясь на мероприятиях, проводимых командованием 7-й гвардейской воздушно-десантной дивизии в Каунасе, подведениях итогов, учебных сборах, совместных учениях в Казлу Руде, Гоже-Поречье.

– Привет, Володя! Мне и в голову не приходило, что замкомроты 7-й роты Бурмистров – именно ты! Бурмистров – и Бурмистров! 

– Не бери в голову! Как ты?

– Нормально! Вырвался на пару часов ознакомиться с вашим хозяйством и со «спецами» назад. Армия к вам вылет не разрешила, поэтому прибыл, вроде, как в «самоволку». Еще и огребу! 

– Ха-ха-ха… Самоволка, говоришь! Уйдем с площадки, не ровен час – будем метаться под «духовскими» «эрэсами».

– Действительно, уходим, комбат, уходим! – потянул за локоть Бортников, уводя людей с площадки, с которой  только что на Кандагар ушли «вертушки».    

– Вечером «духи» ударили по Калату и нам досталось. «Гэрэушники» насчитали сто восемьдесят разрывов «эрэсов».

– Хреновый у вас курорт, Васильич. 

– Какой курорт, комбат? Вон сколько глаз «засекли» прилет! «Духи» поняли, что здесь что-то не так! Уходим! Уходим!

Действительно, слишком много людей болталось по близости, хватая цепким взглядом все, что происходило в поле их зрения. Бачата не обманывали меня наивностью, их внимательные глаза – лучшая разведка, которая ничего не упустит: заметит, зафиксирует, доложит.  

– Сразу в штаб, Виктор Васильевич, работаем оперативно!

Перепрыгнув траншеи, прошли позиции роты, где отметил перекрытие зигзагообразных траншей на опасных направлениях. От прямого попадания «эрэсом» вряд ли спасет, но осколки снарядов, что лягут метрах в пятнадцати-двадцати от них, не убьют, не контузят. В привязке к траншеям огневые точки, замаскированные накрытыми кусками масксетей, подручным материалом, что спасало бойцов от солнечных лучей и скрывало от противника.    

В помещении с общим коридором и смежными комнатами, приспособленными под служебные и другие нужды, зашли в штаб, где у Виктора Васильевича Бортникова рождались стратегические мысли.

– Не дурно!

– Товарищ гвардии майор, командир роты капитан Смирнов!  

– Что за день сегодня? Все знакомые лица! Однокашника Бурмистрова в штатном расписании роты по фамилии не распознал, но то, что ты, Николай,  командуешь ротой, знал! Привет! Привет! 

Обнялись с командиром 7-й роты, с которым были знакомы по совместной службе в Алитусе, где Смирнов командовал ротой в 3-м батальоне майора Вячеслава Борисова, и здесь – в Шахджое, затем, Калате под его же началом решал интернациональные дела.

– Все в сборе, Виктор Васильевич?

– В сборе, товарищ майор! 

– Не вижу Сергеевичева! 

– Здесь, товарищ майор! Здесь! Отдал указания на случай, если «духи» отреагируют на прилет «вертушек».

– Присаживайся, Олег Василевич!

– Есть!

– Товарищи офицеры, прошу внимания! – начал я без проволочек и гуманитарной риторики. – С кем не знакомы, представляюсь! Командир   3-его парашютно-десантного батальона и начальник гарнизона «Шахджой» гвардии майор Марченко Валерий Григорьевич. В Афганистане воевал в первые два года кампании. Командовал разведывательными подразделениями 103-й воздушно-десантной дивизии. Прибыл из 97-го гвардейского парашютно-десантного полка, где три года откомандовал парашютно-десантным батальоном. Со мной из Алитуса прибыли офицеры и прапорщики – команда сильная, повоюем!

– Как там «полчок», товарищ майор! 

– Полчок, Николай? Не поверишь, в Афган удирал, не чувствуя угрызения совести! «Полководцы» такое вытворяют – обалдеешь! Поговорим! Переходим к делу!

Запыленные с черными обветренными лицами офицеры сосредоточили внимание.

– Времени немного, товарищи. Необходимо обсудить ряд задач, которые требуют быстрого решения. Коротко, Виктор Васильевич, доложишь обстановку по Калату и наработки отношений с разведцентрами. Суть! – Более детальная информация о противнике в районе Калата и Шахджоя! Смирнов!

– Я, товарищ майор!

– Доложишь по всем элементам опорного пункта роты с приданными средствами.

– Есть!

– Через неделю, товарищи офицеры, прибывает колонна с материальными запасами! По видам довольствия уточнить заявки на ЦБУ дивизии. Виктор Васильевич! Фиксируй! Доложишь об исполнении к вечеру завтрашнего дня!

– Понял!

– Следующий момент! Что необходимо гарнизону, исходя из возможностей батальонных запасов? Это тебе, Владимир, как заместителю Бортникова по тылу! Расчеты, просьбы, пожелания! Кое-что у нас осталось, команду Осипову дам!

– К сожалению, есть перерасход продовольствия и не по нашей вине! Надо подбросить крупы! Сахар.

  Понял! Ближайшими «вертушками» подкинем. До колонны с голода не умрем! С мясом разберемся отдельно!

Бортников степенно доложил о сложившейся вокруг Калата обстановке, отношениях с местной властью, руководством разведцентров, прояснил проблемные вопросы в соблюдении гигиены личным составом и возможности оказания медицинской помощи населению. Наш доктор принимал больных афганцев и по мере необходимости участвовал в их выздоровлении. В этой части соблюдались нормальные отношения с жителями, не вызывавшие неприятия русских в принципе, но были и другие афганцы, хотевшие маленький гарнизон, мужественно отбивавший их атаки, стереть с лица земли.

Смирнов весомо доложил о системе обороны Калата и оперативных точек с учетом поддержки приданной артиллерии, поблагодарил офицеров за решительность в отражении «духовских» атак. Нацелил командиров на организацию занятий с личным составом по оказанию медицинской помощи при ранениях, подвел итоги.

– Товарищ майор, доклад окончен!

– Хорошо, Николай, присаживайся! Как артиллерия, Олег Васильевич?

– Боеприпасы есть, товарищ майор, настроение бодрое, здоровье – отличное!

– Спасибо, Олег Васильевич! С деталями разберешься сам! Остается пожелать вам, товарищи офицеры, в решении тактических моментов не церемониться –  обнаружили противника или он себя проявил? – Море огня! Снарядов и боеприпасов не жалеть! Через неделю пополним! Помнить всегда! Главная командирская обязанность – сохранить людей! Вопросы ко мне?  

– Известно, товарищ майор, кто старший колонны?

– Скорее всего, Воробьев, Виктор Васильевич! От полка заместитель по тылу подполковник Гуков. Собственно, какая разница? Дерзайте и воздастся вам сторицей, товарищи офицеры! И еще, Виктор Васильевич! На личный состав гарнизона подготовить наградные листы! Никто и ничто не должно быть забыто! Даю три дня и «вертушками» ко мне! Реутов?

– Я, товарищ майор! – вскочил замполит роты.  

– Отвечаешь персонально!

– Есть!

– Всем боевых успехов, товарищи, и больше оптимизма! Мы все равно победим! Или я что-то не так говорю?

– Все так, товарищ майор!

– Дерзайте и не чувствуйте себя отщепенцами!

Я поблагодарил за службу офицерский состав гарнизона свободный от боевой работы и попросил Борникова глоточек воды.

– Комбат, мы сейчас…

       – Ни сейчас, Виктор Васильевич, ни позже! У нас с тобой еще будет время! Теперь разберемся с «гэрэушниками». Как лучше поступим?

         – Идем на гору! Правда, их руководитель в Кандагаре, но в ситуацию вникнем на месте!

         – Идем!

         Встреча с представителями оперативно-агентурного центра «Калат», действительно, ничего существенного в плане разведывательной информации по Шахджою не дала. Учитывая личные контакты Бортникова с разведчиками, беседа получилась теплой и деловой, но для меня, командира, отвечавшего за отдельную  тактическую группу войск в Афганистане, она не принесла желаемых результатов. Информация агентурной разведки носила специфический характер и не имела оттенка ее расшифровки с точки зрения намерений противника в том или ином районе. Эту часть информации «гэрэушники» отсеивали или не использовали в решении своих намерений, а, может, просто на нее не работали, преследуя иные цели. 

         Другими словами говоря, ничего полезного для себя из беседы с представителями агентурной разведки я не взял. Это меня не расстроило, я следовал принципу: отсутствие результата – тоже результат, если смотреть на него с иной стороны, поэтому, распрощавшись с выпускниками известного «Аквариума», я вернулся с Бортниковым в расположение роты.

         – Пройдемся по позициям, Виктор Васильевич. Посмотрим, как на огневых рубежах устроились бойцы.

         – Идем, комбат.

         Спустившись ближе к винограднику, у одного из окопов с высоким бруствером слышалась бравшая за душу мелодия: 

 

Жизнь невозможно повернуть назад,
И время ни на миг не остановишь.
Пусть неоглядна ночь и одинок мой дом,
Еще идут старинные часы.

 

           Молодцы у нас, Васильевич, бойцы! Война – войной, а лиричная Аллочка – пожалуйста! Веселит души хитами и, пожалуй, задает настрой не меньше, чем «Катюша» наших с тобой отцов. Так, что ли?

         – Так, комбат! Так! Стоп! Твою мать! К бою!

         У-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у,             у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у. – Бу-ух! Бу-ух! Бу-ух!

         – В укрытия! Артналет! Наблюдатели по местам! – скомандовал Бортников и, схватив меня за рукав, потащил к ближайшей перекрытой щели. Уходим, комбат! Уходим! «Духи» тебя встречают «эрэсами»! Им доложили!

         У-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у – очередная серия «духовских» снарядов взвыла над головами. – Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!

         – Это у тебя Бурмистров на крыше?  

         – Григорич! Ему с крыши видны позиции пусковых установок, на которые он по радиостанции наводит артиллерию.  

         – А, наеб…т взрывной волной? Погубишь однокашника!

         – Ничего – привык, ориентируется.

У-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у. – Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!

– Ложись, твою мать! Ложись! – заорал Бортников на бойца, перебегавшего от штаба гарнизона к огневому гнезду с пулеметом.

– Товарищ майор, товарищ майор! «Коры» не видно! – высунул нос из окопа боец!

– Она у артиллеристов. После обстрела найти!

– Есть, товарищ майор!

– Не высовывайся! Лежи!

– Что за «Кора», Васильич?

– Собака моя! «Духов» терпеть не может! Молодец!

– А-а-а…

С моей позиции видны офицеры, управлявшие десантниками во время обстрела реактивными снарядами, «пачками» завывавшими над головами с промежутком в 30-40 секунд. Но Алла Пугачева перепевала их заунывный вой: 

 

Жизнь невозможно повернуть назад,
И время ни на миг не остановишь.
Пусть неоглядна ночь и одинок мой дом,
Еще идут старинные часы.

 

У-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у. – Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!

– Бля, Васильич! Какую музыку слушать – не знаю! Давай к Смирнову!

– Убьет, комбат!

– Живы будем – не умрем! Его командный пункт под сеткой? – кивнул я на оборудованный элемент опорного пункта с характерной особенностью.

– Он!

– Как только серия «поросят» проскочит над головой – вперед!

Ждали недолго! Над нами завыло!

У-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у. – Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!

– Вперед!

Метров пятьдесят до КП Смирнова с Бортниковым проскочили на одном дыхании, свалившись в удобный для управления боем командный пункт. Командир роты в маскхалате и кроссовках, уверенно командовал ротой. Справа от него стоял надежный «ВЭФ» (Valsts Elektrotehniskā Fabrika), выдавая очередной хит несравненной Аллы:

 

Я так хочу, чтобы лето не кончалось,
Чтоб оно за мною мчалось, за мною вслед.
Я так хочу, чтобы маленьким и взрослым
Удивительные звезды дарили свет.
Лето, ах, лето!
Лето звездное, звонче пой.
Лето, ах, лето!
Лето звездное, будь со мной!

 

– Товарищ гвардии майор, противник обнаружил себя обстрелом Калата и позиций роты с четырех направлений. Смотрите! Координаты по «улитке» и реально на местности. Отсюда не увидим. Бурмистров засек по пыли пусковые установки «духов» и передает координаты артиллеристам. Сергеевичев дает команду на открытие огня.

Словно в подтверждение доклада ротного шелестящий залп «Града» встряхнул командный пункт Смирнова.

– Вот, пожалуйста! Бурмистров откорректировал Сергеевичеву положение одной из пусковых установок, возможно, и дальше отследит ее перемещение на местности и успеет отработать по ней.

У-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у, у-у-у-у-у-у-у-о-о-о-о-о-о-у-у-у-у-у-у. – Ба-ах! Ба-ах! Ба-ах!

Смирнов не отреагировал на вой реактивных снарядов ударивших в гору. А зря! К нему подскочил связист с гарнитурой «сто сорок восьмой» станции. 

– Товарищ капитан, вас!

– «Гора», слушаю! – ответил в эфир Николай. – Горит? Все живы? Тушите! Принимайте меры!

Оторвавшись от станции, обратился ко мне:

– Товарищ майор, рядом с «гэрэушниками» пожар. «Эрэс» упал на крышу здания. Бояться, что пламя перекинется к ним. Ветер дует в их  сторону, считаю – справятся сами!

– Виктор Васильевич, справятся? 

– Справятся, комбат! У них не горит! Опасность есть, но пусть ситуацию контролируют сами.

– Не пожарную же команду формировать? Того и гляди, что «духи» до атаки созреют.

– Пусть самостоятельно контролируют ситуацию и не паникуют!

– Понял, товарищ майор!

Смирнов буднично выдал в эфир:

– «Гора», «Гора», я «седьмой», рассчитывайте на собственные силы! Прием!

– Разберутся, товарищ майор!

– Не сомневаюсь, Николай! Где у тебя опасные направления, с которых возможны атаки «духовских» групп.

Мне хотелось частично оценить обстановку и, может быть, свежим взглядом увидеть нечто такое, что офицерам 7-й роты примелькалось в повседневности и они не обращали внимания на скрытые выходы к позициям. Ничего подобного не случилось. Смирнов взвешенно доложил с указанием участков местности, где по его оценке могли иметь место попытки противника в ночное время выйти к подразделению. Николай  раскрыл мне принципы системы огня, выстроенные с учетом рельефа, виноградников и болтавшихся невдалеке жителей Калата. Мне подход командира роты к организации опорного пункта обороны показался убедительным.

         – Ну, что отцы-командиры? «Духи» взяли перерыв или еще наеб…т?

         – Вечером по Калату пройдутся – точно, комбат, сейчас время намаза.

         – Пойдем и мы молиться. Времени только, чтобы хватить чайку и на площадку к «вертушкам». Так что ли, Виктор Васильевич?

         – Пожалуй, комбат! Так может…              

– В следующий раз, Васильич! Я ж в самоволке… Успехов,  Николай! – пожал я руку Смирнову. – Береги себя и людей! Это главное!

– Выдюжим, товарищ майор!

– Не сомневаюсь! Бывай, дружище! А, где Бурмистров? Обниму однокашника и пора на площадку!

В одной из комнат здания, как объяснил мне Бортников, бывшего госпиталя, построенного китайцами, мы подвели итоги моего прилета в Калат. Я остался доволен основательным подходом офицерского состава к решению комплекса задач, возложенных на маленький гарнизон, моральный дух личного состава. Пожелав успехов заместителю, минут через десять я был на площадке с провожавшими меня офицерами.


  ВСПОМИНАЕТ МЕХАНИК-ВОДИТЕЛЬ БМП-2 ГВАРДИИ РЯДОВОЙ ДЕНИС ПРОНИН – ДЕСАНТНИК 7-й ПАРАШЮТНО-ДЕСАНТНОЙ РОТЫ В КАЛАТЕ:

«Прибыв в гарнизон Шахджой нас с Сергеем Шведовым ждал самый грустный момент за службу … В Калат требовались только механики-водители и наш с Сергеем Шведовым московский экипаж разъединили. Начальник штаба батальона, к которому мы обратились, чтобы оставил нас вместе, был категоричен… Нет!

Так я оказался в 3 взводе 7 роты 3 парашютно-десантного батальона 317-го полка в Калате. Командиром взвода был Пономарев. Наш гарнизон в количестве      90 человек занял позиции на окраине города со стороны пакистанской границы. В центре Калата на горе стояла огромная крепость, которую в свое время штурмовал и не смог покорить сам Александр Македонский. В крепости размещался гарнизон афганской армии («зеленых») в количестве 2000 человек. Сорбосы не выходили из крепости – боялись, так как город окружали отряды пуштунских моджахедов численностью до 15000 штыков.

До нашего прихода в Калат советских войск здесь никогда не было. Перед нашим прибытием туда забросили шесть человек советников из Главного разведывательного управления (ГРУ) Генерального штаба Вооруженных Сил СССР. «Духи» средь бела дня ездили на джипах по городу и в рупор кричали: «Шурави, сдавайтесь!!!». Таким образом, мы вошли в Калат для прикрытия от душманских атак разведывательного центра ГРУ.  

Первым делом вырыли капониры под шесть БМП-2 и «Урал». Для складирования снарядов для «Града» – системы залпового огня, самоходных установок «НОНА», миномета отрыли огромные ямы. Что такое рыть афганскую землю поймет только тот человек, который лично принимал участие в этом процессе. Это примерно, что ковырять асфальт штыковой лопатой. Один капонир для БМП-2 с использованием тротиловых шашек вшестером, под постоянным обстрелом «эрэсами», мы вырыли за двое суток… 

Духи были не рады нашему приходу в Калат и впервые же дни попытались выкинуть нас из города. Я никогда не забуду первый обстрел реактивными снарядами. Когда смотришь фильм «9 рота», которую «долбили» двое суток – детский сад, вспоминаешь, что нас таким образом долбили каждый день в течение года. Первый раз «духи» обстреляли нас «эрэсами» с девяти направлений. Наша батарея не могла понять, в какую сторону вести огонь. Ад стоял кромешный… Голову невозможно поднять…

В ночное время практически весь личный состав гарнизона стоял на боевых позициях. Спать хотелось невыносимо… Кто находился не на позициях в готовности встретить «духов» – рыл капониры. Во время обстрела мы падали в них от усталости и засыпали. В перерывы между обстрелами офицеры нас, спящих, расталкивали, и мы продолжали ковырять афганскую землю кирками и лопатами. Окапывались почти два месяца…  

В первую же неделю духи попытались из гранатомета уничтожить установку «Град», так как она находилась у границы гарнизона (потом ее переместили в безопасное место), но солдат боевого охранения вовремя открыл огонь и «душара» не успел произвести выстрел. «Духи» боялись идти в открытый бой, видимо, слава о бесстрашных десантниках ВДВ их смущала, они думали, что ежедневными обстрелами гарнизона заставят нас покинуть город. «Духи» не жалели на нас ни фосфорных, ни осколочных «эрэсов». С фосфорными снарядами сложнее. Потушить горящий фосфор невозможно. Огнетушитель бесполезен, единственное – засыпать землей, точнее афганской пылью, которой было по колено.

Артиллерия уничтожала огневые точки пуска реактивных снарядов. Уже через месяц «духи» обстреливали нас только с пяти сторон. Сменили и тактику. Обстрел начинали после 15.00, когда смеркалось, и продолжали его до 22.00 часов. Наш взвод находился напротив госпиталя города Калат. После обстрелов туда десятками привозили раненных местных жителей. В основном это были женщины, дети. Картина была страшной.

Наши потери за год составили – один убитым, пятеро ранеными. Когда начинался обстрел (мы в это время – с 15.00 до 18.00 часов спали), наводчики-операторы и механики-водители бежали к БМП-2 метров двести пятьдесят по равнинной местности. В этом была самая большая опасность, так как осколки от разрывов «эрэсов» летели со всех сторон, и можно было не добежать. Но, как говориться, Бог миловал…  

В момент обстрела мы обрабатывали подступы к гарнизону из вооружения БМП, чтобы исключить подход «духов» к позициям роты. Я заводил машину, и если не сильно «поливали» осколки, перебирался в башню к наводчику-оператору (за год у меня сменилось три человека) и вдвоем по очереди нажимали гашетку. Офицеры с командной вышки по связи передавали нам координаты, откуда велся обстрел реактивными снаряд