Калинов мост

художественно исторический роман

Рецензии на книгу 

 

 

Роман Валерия Григорьевича Марченко «Калинов мост» продолжает заложенные в русской и белорусской литературах второй половины ХХ века традиции документально-художественных исследований. Принцип историзма в романе основан на детальном владении автором обширным фактическим (архивным) материалом.

Название произведения имеет ярко выраженную мифологическую основу. В русской фольклорной традиции Калинов мост – это мост, пролегающий через реку Смородину и соединяющий мир живых с миром мертвых. Историческое произведение, написанное на документальной основе, – это всегда попытка «соединить» цепь поколений, воссоздать облик ушедшей эпохи и восстановить связь с нею. Роман «Калинов мост», по признанию самого автора, – первая часть большого эпического полотна, реализация которого – в замыслах писателя. А значит, в цепи восстанавливаемых по крупицам исторических событий появятся новые звенья.

Полисемичное название отражает разные грани содержания романа. Этимология слова «калинов» восходит к древнерусскому «калить» (разогревать металл), мост через реку Смородину также представлялся докрасна раскаленным. Время действия романа В.Г. Марченко – «эпоха войн и революций», эпоха, которая, «как сталь», закаляла характеры, эпоха, в которую происходила «переплавка» и «перековка» государственного режима, общественного и индивидуального сознания.

Роман «Калинов мост» демонстрирует умение автора сочетать документализм и тонкую лиричную описательность. Книга изобилует этнографическими подробностями, реконструирующими быт крестьянства в первой половине ХХ века. Вставные фольклорные элементы, которые также присутствуют в романе, являются фундаментом для создания национального колорита и для осмысления специфики национального характера в переломный исторический период.

Взаимосвязь историзма и художественности находит отражение и в стилистике романа. Язык произведения, богатый и «сочный», позволяет автору успешно справиться с бытописанием, опоэтизировать крестьянский уклад. В то же время, слог романа приобретает строгость и лаконичность в изложении исторических фактов и реалий.

Уверена, что роман В.Г.Марченко «Калинов мост» найдет своего читателя и вызовет интерес, как у любителей художественного слова, так и у специалистов-историков.

 

Крикливец Елена Владимировна,

кандидат филологических наук, доцент

кафедры литературы Витебского

государственного университета,

член Союза писателей Беларуси,

член Союза писателей России.

 

 

 

 

 

Художественно-исторический роман В.Г.Марченко – это своеобразная энциклопедия человеческих судеб, судеб непростых, изломанных испытаниями времени. Герои романа отчаиваются, терпят невзгоды, однако смело и решительно борются за жизнь, за простое человеческое счастье, за свою любовь.

Валерию Григорьевичу удалось подобрать подходящие слова, чтобы ярко представить образы партийных и советских государственных деятелей Сибирского края РСФСР и Белорусской ССР, трудпереселенцев, простых остяков – жителей Нарымского края. Целая вереница образов людей… О многом приходится задуматься, многое пережить вместе с героями произведения.

Сильной стороной романа является глубокий психологизм сюжетной линии. Автором описаны очень тяжелые сцены, после прочтения которых на глазах наворачиваются слёзы. Вот маленькая девочка утонула в реке… Её мать – трудпереселенка – потеряла разум и погибла… Вот жизнь переселенцев в лагере в нечеловеческих условиях… Читатель погружается в историю и становится соучастником трагических событий. Автор становится проводником в недалёкое прошлое, заставляет нас сопереживать и думать.

Нельзя не отметить сильную историческую сторону романа. Несомненно, автор работал с архивными документами. Взвешенно и объективно описываются события прошлых времён, начиная с завоевателя Сибири Ермака Тимофеевича. Прослежена история отрядов Петра Бекетова, Ивана Москвитина, Ивана Стадухина, Василия Пояркова, Ерофея Хабарова.  

Даётся объективная оценка политики советизации и коренизации, которая проводилась советской властью. Автором подробно исследован национальный, в том числе еврейский вопрос в СССР, затронута тема борьбы группы Иосифа Сталина с троцкистко-бухаринской группировкой и блоком Каменева-Зиновьева. И самое интересное, что автор не просто описывает исторический фон и на его основе раскрывает художественные образы, а то, что этот исторический фон прослеживается через судьбы героев романа.

            Автор делает прекрасные этнографические зарисовки из жизни остяцкого населения. Парабельцы вечером… Парабельцы на ярмарке… Парабельцы на рыбное ловле… Колорит костюма и кухни сибирского народа, «чёканье» как  особенность говора… Всё передано автором романа. Когда В.Г.Марченко перебрасывает нас в Белоруссию в годы белоруссизации, то мы слышим колоритную белорусскую речь наших героев.

            Автор работает с деталями. Мы узнаём много интересного о рыбе, которая водится в реке Обь, о процессе сбора орехов, о вырубке кедра. Даже описание системы органов власти подробное до мелочей – от работы краевых съездов до сельсоветов. Хочу отметить, что это большой труд, который делает произведение правдивым.

           

Дединкин Александр Леонидович,

кандидат исторических наук, доцент,

директор Витебского филиала

Международного университета «МИТСО»

 

 

Первый том романа Валерия Григорьевича Марченко «Калинов мост» посвящён весьма противоречивым и сложным страницам советской истории. Автор смело обращается к вопросам, связанным с проведением аграрной и национальной политики руководства страны на Витебщине и в целом по СССР, и её последствиях для тысяч советских граждан. Второй сюжетной линией романа становятся события, связанные с освоением Нарымского края, в том числе за счёт спецпереселенцев. Все эти сюжеты тесно переплетены в судьбах многочисленных жителей различных частей страны, которые в условиях политических чисток были брошены в тяжелейшие условия и стояли у истоков освоения этих регионов Сибири.

Автор через судьбы своих героев показывает нелёгкий выбор между добром и злом, правдой и ложью. Также мы видим насколько нелегко проходили те преобразования в советской деревне, которые сейчас часто скрываются за общим определением коллективизации и статистикой в школьном учебнике. А ведь всё это происходило в жизни простых людей, всё это было вплетено и пропущено через их судьбы. В том числе через искалеченные судьбы.

 Прослеживая мотивы тех или иных поступков главных героев, мы получаем возможность окунуться в те далёкие годы и понять, что же происходило с людьми на этом переломе истории, а также осознать, что же происходило и со всей страной, объединившей в себя советские республики, сформировавшиеся на обломках былой Российской Империи.

Уверен, что во многом автобиографический для нескольких поколений советских граждан роман найдёт своего читателя и будет положительно воспринят литературоведами и историками.

 

Юрчак Денис Валерьевич,

кандидат исторических наук,

 главный специалист главного управления

идеологической работы, культуры и по

делам молодежи Витебского облисполкома

 

Писатель, взявшийся за создание художественного произведения в антураже прошлого берет на себя двойную ответственность. Он ставит задачу не только создания убедительной реальности, динамичного развития сюжета, реалистичного психологического портрета персонажей, но и реконструкции ушедшей реальности в максимальной полноте и достоверности.

Валерий Григорьевич Марченко, работающий над циклом романов, посвященных истории России и СССР с середины XIX века и до наших дней, выбрал в качестве исторической основы для своего полотна необычайно сложный период. Одной из задач, которую ставит автор – это не просто показать жизненные коллизии своих героев, но тесную взаимосвязь их судеб с историей государства.

И, не смотря на сложность поставленной задачи, автор с ней справился. Роман сложен по композиции. В нем много персонажей, и нет возможности выделить главного героя. Так же и в реальной истории – на полотне глобального процесса есть яркие пятна и более приглушенные – но только вместе они создают целостную картину.

Несколько основных сюжетных линий, которым со временем суждено переплестись – это жизнь приграничных районов Белоруссии, русского населения Нарымского края и коренных жителей Приобья – остяков. В первом томе романа «Калинов мост» события развиваются относительно самостоятельно. Чтобы показать все тонкости жизни страны в 1920-е годы автор выводит в качестве героев не только «простых» остяков, чалдонов, белорусов, евреев, которые зачастую не понимали сути происходящего, но и советских работников. Эти персонажи отличаются не только необходимой для любого номенклатурного работника умения читать «между строк», но и обладают неплохим уровнем образования. Именно их глазами читатель видит жизнь страны, задачи коренной ломки привычного уклада, поставленные ВКП(б) и правительством, подводные камни, о которых даже не подозревали многие рядовые граждане, вовлеченные в процессы их реализации. Эта сфера жизни обычно редко подается в художественной литературе, и еще реже – людьми, которые реально знают «кухню» номенклатурной работы. Жизненный опыт автора помогает ему создавать убедительные образы партийных, советских руководителей, работников органов госбезопасности. Связанные с этими персонажами эпизоды требуют внимательного и вдумчивого прочтения, труда со стороны читателя. Но они стоят затраченных усилий.

Автор честен по отношению к своим героям, он не собирается никого обличать и не хочет никого хвалить. Даже показывая свое отношение к персонажу, он не «давит» своей оценкой на читателя. И его герои (как в жизни), зачастую совершают неожиданные (для читателя) поступки. Сцены, когда секретарь Витебского окружного комитета КП(б)Б Иван Рыжов присутствует на судилище «тройки», последующее его самоубийство и разговор начальника районного отдела ГПУ Иохима Шофмана с секретарем Городокского райкома РКП(б) Белоруссии Милентием Акимовым – являются одними из наиболее эмоционально-напряженных в романе.

Другая линия – жизнь рядовых советских граждан: белорусов, русских, евреев, остяков – написана в совершенно другом ключе. Начиная с первого появления ссыльных в Парабели: жуткая сцена с появлением измученных дорогой в нечеловеческих условиях людей, с кульминацией вокруг смерти ребенка и убийства охранника – автор задаёт высокую планку для всех остальных сцен этой сюжетной линии. Интересно, что среди героев очень много людей с выдающейся судьбой: это и революционеры со стажем (дед Лаврентий), и героиня Первой мировой войны Мария Казначеева, и директор ленинградского предприятия Александр Мезенцев и Ефим Михалец. Представители противоположного лагеря – комендант посёлка Фёдор Голещихин, его помощник Пётр Вялов, начальник местного отделения ГПУ Виктор Смирнов – тоже обладатели весьма нетривиальных биографий. Концентрация в отдельно взятом поселке Кирзавод такого большого количества людей с незаурядной биографией может даже вызвать скепсис у критично настроенного читателя. Но автор намеренно идет на это – ведь в ссылке первых лет Советской власти было немало людей нерядовых. Жизнь постоянно оказывается сложнее нашего скепсиса, и автор проводит эту мысль через весь роман.

Дополняет эту линию красочная картина жизни белорусских сел и местечек, где очень ярко выписаны характеры комсомольских активистов Стаса Бурачёнка и Оксанки Пашкевич, намечена линия судьбы Вацлава Акимова и Фани Гофман, конфликт молодого Акимова с отцом…

И, наконец, сюжетная линия, рисующая жизнь остяков. Представленная центральной фигурой Сёнги Иженбиной и меткими зарисовками с натуры, она раскрывает перед читателем носителей другой культуры, другого стиля жизни и мировосприятия. Красавица Сёнга – словно хозяйка тайги. Она сильная, самодостаточная, один из наиболее симпатичных читателю персонажей книги. Она ничего не боится и уверена в себе. Но именно ей и её народу угрожает самая большая опасность - утраты своей культуры и традиций, алкоголизации и деградации. Минует ли чаша сия Сёнгу? В описании есть детали, которые заставляют читателя тревожиться.

Знание автором реалий сибирского быта, его наблюдательность и умение пользоваться словом также относятся к достоинствам романа.

Можно сказать, что первый том роман состоялся, и следует ожидать, что следующие будут написаны так же крепко.

Символичное название «Калинов мост» - мост над рекой Смородиной, разделяющий мир живых и мертвых – проброшен автором, и читатель, проходя через него, получает возможность встречи с прошлым своей страны. Прошлым непростым, но выписанным многокрасочно, где даже в самые тяжелые периоды хватает света и добра, чтобы жить дальше.

 

Назаренко Татьяна Юрьевна,

кандидат исторических наук,

старший научный сотрудник

Томского областного краеведческого

музея им. М.Б.Шатилова,

член Союза писателей России   


Том первый

 

 

Глава 1

  

Весна в Парабели 1926 года выдалась ладной, погожей. На узких улочках селения вычернился снежный покров уходившей зимы. В огородах журчали ручьи, оголяя стружки смолевых хлыстов, ошкуренных топорами чалдонов. Осел рыхлый снежок, подмытый талой водой, набиравшей силу к полудню. Однако, ещё морозило, лужи хватало ледком, заметало порошей в ожидании солнышка… И снова шумели ручьи, трещали скворцы, бродившие в проталинах у статных берёз.  Едко пахло смолой кедрача, сосны, острым запахом портянок, чирками артельщиков, сохнувших на оструганных брёвнах для изб. Пыхали табаком мужики, остывая от азартной «игры» топорами, щурились, оценивая глазом строительный лес. «Этот, – рассуждали они, – на окладной венец и нижнюю обвязку, тот на бруски и лаги, из сосны выйдут стропила и балки». О-о-о, леса в Сибири – особые! Таких до  Урала не сыщешь, кроме как в среднем течении Оби. Леса – кедровые, или кедровники, как их звали чалдоны в Нарымском крае.

В руках плотников «горело». Срубы ставили у церкви с голубыми куполами и дальше, на яристом берегу Шонги, полноводного Полоя. Обживалась Парабель, строилась: звенели пилы лучковые, двуручные, стучали топоры. Сибирский люд неторопливый, вдумчивый, рубил срубы «под лапу», в «ласточкин хвост». Избы выходили надёжными, крепкими – не возьмёт ни январская стужа, ни метель-падерина в феврале, наметавшая сугробы под крышу.  

Хозяйственный народ – золотые руки, мастерил «сушила» с верстаками для столярных работ, ставил бани, сараи, рыл погреба. Улья, рамы, табуретки, прочую утварь опять же не стоило труда, чалдонам всё по плечу. Тут же сохли доски на обшивку ярко-нарядных наличников окон, хранились рубанки, фуганки, долото, киянки, инструмент хозяев, чтобы прибить, обстругать, распилить. В мешках из дерюги ожидал очереди мох, надранный в болотах с лета. Им уплотняли межвенцовые пазы, конопатили швы, причём, хитро: не каждую стенку в отдельности, а по венцам, ага – во избежание перекосов в срубе.

Не страшна зима сибирскому люду. Студёными вечерами, когда ударивший мороз-воевода расписывал узорами окна изб, парабельцы, подкинув берёзовых полешек в печки, щёлкали кедровые орешки в свете керосиновых ламп. «Ведём «сибирский разговор», – смеялись они, соблюдая исстари заведённый уклад. Впрочем, и банные дни по субботам – святое в Нарымском крае – огромной территории, раскинувшейся в среднем течении сибирской матушки-Оби.

Русские издавна пересекали Уральские горы по охотничьим, купеческим делам, выходили к низовьям Оби в Обдорские и Югорские земли задолго до прихода в 1581 году Ермака Тимофеевича «воевать Сибирь». Нижняя Обь с 1187 года входила в «волости подданные» Великому Новгороду, а после его падения перешла к московским князьям. К своим титулам они добавили ещё один: «Обдорские, Югорские» и «прочая, прочая».

Жившие в низовьях Оби ненцы, называли реку Саля-ям, что на их туземном языке означало «мысовая река». Ханты и манси звали Ас – «большая река», селькупы – Квай, Еме, Куай, что понималось как «крупная река». В верхнем и среднем течении Оби в неё впадали притоки, отчего, к северу, она становилась широкой, многоводной. Питали её воды таявших ледников Алтайских гор, ключи, атмосферные осадки, отсюда и водоносность реки в разное время года неравномерная: в дождливые и снежные годы она была полноводной, а в засушливые и малоснежные её уровень падал.      

Разное слагали про матушку-Обь, мол, название своё получила от языка коми, что означало «снег» или «снежный сугроб». Ничего удивительного! Зима наметала в приобье такие сугробы, что в минус сорок-пятьдесят градусов пробить «зимник» через ставшие «колом   болота»  не очень легко. Баили, что «Обь» иранского происхождения от слова «ап» – вода. Может и так! Имя полноводной реке могли дать ираноязычные народы, жившие на юге Западной Сибири с раннего бронзового века до средневековья. Бытовала версия о том, что слово «Обь» произошло от русского «обе», то есть «обе реки» – «обь», имея в виду – Катунь и Бию, образующие Обь. Сложная родословная великой реки

Обь разделяла Нарымский край надвое. Здесь ширина реки достигала километра, а там, где разбивалась на островки и того больше. В весеннее половодье река заливала пойму, занося левый, более низменный берег илом, дресвой, наносным лесом и подмывая, возвышенный правый. С началом июня воды убирались в русло, обнажая береговые поймы, песчаные острова, отмели. Остальные реки – притоки Оби: Васюган, Чая, Парабель.

А что творилось в эти дни на Оби?! Вскрылась под майские  праздники, матушка-Обь, вспучилась, кряхтела, родимая, скрипела в излучинах, словно роженица на сносях, топила половодьем луга, хватая в «объятия» избы, деревья, обласы остяков. Поглотив их в мутной воде, несла на север к Обской губе в Ледовитый океан.

На территории Нарымского края русло Оби имело извилистый характер, песчаные берега, или − о чудо – изваянные из глины всевозможных цветов. Местами галька. Русло играло злую шутку с рекой, размывая её берега неравномерной скоростью течения. Обь меняла направление, отчего участки с рыхлым грунтом размывались и у обратной береговины отлагались наносы.   Сильнее всего разрушалось вогнутое прибрежье реки, где и глубина больше, и скорость течения, отчего увлекаемые водой частицы грунта оседали ниже по течению на противоположной низкой стороне, образуя песчаные отмели – пески. На них-то нарымские рыбаки и устраивали тони для отлова рыбы стрежевыми неводами. Разрушения яров забивало реку деревьями, пнями, что исключало рыбную ловлю отцеживающими орудиями лова. В таких случаях, весьма гораздые на выдумки остяки, поступали хитрее: у крутых засорённых берегов ловили рыбу ставными сетями и ловушками. Результат опережал все ожидания и орудия лова оставались целыми!

Однако пески не вечны, они более подвержены размыванию водой, нежели другие грунты: заносились илом, на них наслаивался наносной песок, что вело к образованию яров и выведению тоней из отлова рыбы. Проходило время, вода делала своё дело: точила камень, ил, песок, и тони вновь становились пригодными для рыбалки стрежевыми неводами. Капризные обские течения, извилистое русло, особенно с началом зимы, создавали заморыкислородное голодание для рыбы. Нехватка в воде растворённого кислорода, бывало, приводила к её массовой гибели

Многообразие водоёмов поймы Оби, наличие заморов накладывали особый отпечаток на повадки местных и полупроходных пород рыб. С  весенним подъёмом воды для нереста и нагула веса язь, елец, окунь, щука выходили в пойму реки, становясь объектом сетевого, а летом и осенью – запорного лова. При спаде воды эти породы рыб, заметили остяки, «скатывались» в русло реки, продолжая нагуливаться в протоках, на песчаных отмелях, успешно попадая в их курьевые и полустрежевые невода.

Стерлядь для нагула весной уходила вниз по реке за пределы Нарымского края, а к осени поднималась вверх на зимовку. Рыба она донная, передвигалась между местами, устроенными для зимовки и нерестилищ. В низовьях Оби старляди меньше, однако в весенние месяцы именно здесь она жировала. Хорошо ловилась в июле, августе.

Важнейшая рыба Оби – осётр водился в низовьях реки, Обской губе и с поступлением талых вод в реку шёл нереститься в среднее и верхнее течение Оби. В пределах Нарымского края осётр попадался круглый год, но его массовый проход начинался с июля – только держи! Нельма, как и осётр, большее время проводили в Обской губе. После созревания шла в верхнюю Обь к нерестилищам. В пределах Нарымского края рыба считалась полупроходной, но встречалась на всем протяжении реки. Мелкая нельма нагуливала вес в водоёмах Кети, Парабели, Васюгана.

Сырок и муксун – также полупроходные рыбы. Язь, чебак, елец, щука – местные, они встречались всюду. Единственная порода рыбы семейства тресковых – налим также являлся предметом ловли и употребления в пищу жителями края.

Ценные породы рыб в Нарымском крае вылавливались и сбывались скупщикам стоповым методом, суть которого заключалась в крутом солении рыбы в специальных чанах. В них же она сбывалась в населённые пункты Нарымского края, Томска, Новосибирска. Однако качество продукта, зачастую, не отвечало требованиям населения, что снижало доходность промысла. Отчего дальновидные хозяева песков, промышленники, использовали садки, куда пересаживали пойманную рыбу. С началом заморозков её «выгребали» неводом, морозили и по зимникам, льду Оби санным способом на лошадях поставляли на продажу. Свежемороженая рыба имела лучшую вкусовую привлекательность, повышая прибыль хозяев в разы. 

Рыболовством занималось всё население Приобья от мала до велика. Рыбу вялили, жарили, коптили, парили, солили, морозили, ели строганиной, «чушью». Её промыслу придавалось огромное значение независимо от времени года, погоды и разнообразия снастей. Способные к рыбалке остяки: северные, восточные, южные, осевшие по берегам Оби, её притокам, обзавелись, конечно, хозяйством, но добыча рыбы относилась к основному занятию. Охотились тоже. Изобилие пушного зверя, лося, медведя в жизни местных аборигенов: остяков, хантов, эвенков, мансей, названных царской властью инородцами, оставалось важным средством выживания.

Огромную территорию Нарымского края покрывали величайшие в мире, яркие и удивительные по красоте Васюганские болота. Отсюда начинались реки Омь, Парабель, Чижапка, Парбиг, Кенга, Шегарка, Тара. На сотни километров тянулись мочажина по таёжной неизменности, восхищая воображение нарядами подбела, брусники, янтарной морошки, голубики, багульника, клюквы, кувшинок. Испокон веков травницы собирали здесь аир, василисник, астрагал, другие травы, ими лечили людей, заговаривали, снимая боль, усталость и недуги от тяжкой работы в тайге. 

Лесными угодьями жители Нарымского края владели по укладу, который чтили губернские власти Томска, обычаи туземцев. Русские владели угодьями сообща. Инородцы богатую зверем и кедровым орехом тайгу делили между родами и семьями по числу душ и передавали по наследству из рода в род. Особое значение в жизни Нарымского края играл кедр. Высокое хвойное дерево сродни ели и сосне, кормило народ, приносило доход семьям чалдонов. В отдельных местах люди сбором ореха и жили. Собирали его в конце августа. Деревнями шли в кедровники, мастерили колотушки – боты и били ими по стволам деревьев. Случалось, сколь ни бей колотушкой по дереву, из-за мощного ствола кедра шишки не падали. Тогда наиболее ловкие, сильные мужики лезли на дерево и били шишку палкой. Их собирали в холщовые мешки и несли в амбарушки, где хранились до становления зимнего пути.

Взбираться на кедры опасно, особенно, если сучья на стволе дерева начинались высоко над землёй или после брызнувшего дождичка, когда смолистые ветви становились скользкими. В жизни парабельцев сколько угодно было случаев, когда добытчики кедрового ореха срывались с деревьев, увечились, расшибались насмерть. Чтобы удобней лазать по кедрам, мужики надевали на ноги особые крючья-«кошки» и способили верёвку. А как же? Моргнуть не успеешь, как сорвёшься и каюк.  

Шишковали около месяца. Из шишек особым, похожим на мясорубку устройством, лущили орешки, очищали от шелухи, сушили на кострах и складывали в амбарушках. Сколько было под силу уносили с собой, остальной урожай забирали зимой, пpиезжая за ним на лошадях, нартах и таким образом увозили в селения. Из кедровых орехов парабельцы давили масло, вырабатывали молоко, жмых, который применяли при лечении болезней. Сибирский кедр – это сибирский хлеб! Многих спасал он от голодной смерти.

         Председатель исполнительного комитета Нарымского края Пантелей Куприянович Погадаев был человеком пришлым, городским,  избранным пару лет назад руководителем огромной административно-территориальной единицы. Окунувшись в заботы северного края, Пантелей Куприянович обвыкся, приспособился, изучал особенности быта населения, вникал, исследовал. Из местных грамотеев, специалистов собрал коллектив исполкомовских работников и впрягся в работу.

         Последнее время Пантелея Погадаева одолевала бессонница. Причина была очевидной и лежала она на рабочем столе – документы из центра. Они прибывали к нему нарочным с грифом «Для служебного пользования», «Секретно», бывало и – «Совершено секретно». Сидел он за столом и, вдумчиво шевеля губами, вчитывался в документ, полученный из Новосибирска – центра Сибирского края. Официальным циркуляром вменялось: органам власти ускорить проведение политики советизации в отношении коренного населения края.

Лежавший рядом другой циркуляр, подписанный уже председателем Томского окружного исполкома Шмаковым, подтверждал обоснованность размышлений Погадаева. Председатель Сибирского краевого исполнительного комитета товарищ Эйхе требовал от них с Всеволодом Ивановичем перехода к новой форме административного устройства Нарымского края с созданием на его территории национальных советов. «С ума посходили все, чё ли? – сокрушался Пантелей Куприянович на высокое начальство. – Устроить туземные советы на основе инородческого населения с сохранением их культуры, языка, обычаев, ставить школы? На какие шиши, спрашивается? Нарым – заштатный центр Нарымского края, денег отпускали мало. Ещё в 1922 году решением коллегии Томского губернского отдела по делам национальностей, отвечавшего за проведение национальной политики на местах, на территории края была создана двадцать одна волость, из них две туземные: Иванкинская и Васюганская с проживающим коренным населением. Какие ещё советы?».

Тогда в Иванкинскую волость включили территории бывших Тогурско-Порубежной, Нижнее-Тогурской, Пиновской, 3-й и 4-й Парабельской, Ларпинской, Врхнее-Подгородной волостей с населёнными пунктами Езенчиных, Конеровых, Тяголовых, Игнаткиных, Инкиных, Зайкиных, Сагандуковых, Мумышевых, Невальцевых, Ласкиных. «Что ещё надо? – недоумевал Погадаев, щурясь от копоти трёхлинейной лампы.  – Фитилек сгорел, чё ли? Э-э-х, сейчас районирование территорий, национальные советы, что последует за этим? У него в Нарымском крае русских проживало менее половины населения. Большая часть – остяцкие семьи, компактно обитавшие по Оби и её притокам. Чё ж получается? Образуется новая ветвь исполнительной власти, которая займётся туземным населением, так чё ли понимать? А суды? Прокуратура? Партийная власть? Тоже разделятся по национальному признаку? Уж, больно нагородили чё-то!».    

Размышляя о русском и туземном населении края, Пантелей Куприянович разгладил лежавший на столе документ. Если к его исполнению подходить по уму, то отношения между коренными и пришлыми жителями следует выстраивать законодательными актами краевых, районных органов власти. То есть, принятием законов на местном уровне. Но в любом случае, как предписывалось циркуляром, территории инородческих сельских советов закрывались для вселения в них русского и пришлого населения. Под них отводилась территория Александровского, Колпашевского, Каргасокского, Парабельского районов, граничивших с территориями туземных советов, но не входивших под их юрисдикцию.

«Итиё мать, наворотили чё, а? – злился Пантелей Куприянович. – Как проводить реформы? В Апрельских тезисах Ильич заявил курс на усиление советской власти лозунгом: «Вся власть Советам!». Ясно! В Сибирском крае линия советизации имела особый смысл – тоже очевидно. Население у нас, в основном из крестьян-середняков и, ничего не попишешь, запятнанных службой в колчаковской армии. За пособничество войскам адмирала расстреляли не всех: одних отправили в тайгу загибаться на лесных заготовках, иных и далее – куда Макар телят не гонял. Середнячки же, выжив в лихие годы гонений, окрепли, поднялись на бедняцком горбу успешной торговлей хлебом. И ничего удивительного, что в нэповские времена единоличные хозяйства процветали, а середняки, подишь ты, прибавили себе веса в производстве сельхозпродукции, лесозаготовках, рыболовстве, охоте».  

Правда, многие из них имели поражение в правах и были отнесены к «лишенцам»: не имели права участвовать в избирательных кампаниях, быть избранными в исполнительные, партийные органы власти, где действовала избирательная система. Статьёй 65 Конституции РСФСР от 1918 года определялось семь категорий граждан, лишённых возможности избирать и быть избранными в советы всех уровней. Основная часть нарымских крестьян-середняков попадала в них, однако, это не мешало им быть успешными. «Как же с ними быть, исходя из инструкции, лежавшей на столе?» – размышлял Погадаев. 

«А вот задача похлеще! – отметил про себя Пантелей Куприянович, читая следующий документ, – основным занятием партийных ячеек, райкомов, окружкомов ВКП (б) являлось воспитание населения в духе преданности советской власти, изучение марксистско-ленинского наследия. В советах, партийных, комсомольских, профсоюзных организациях строго придерживались демократических принципов: выборности снизу доверху, свободы слова, печати. Но что изменилось в последние год-полтора? Выдвижение кандидатов в органы исполнительной власти требовало согласования с районными и окружными комитетами партии. ВКП (б) всё настойчивее претендовала на исключительность в принятии кадровых решений и участие в решении хозяйственных задач. Почему?», пожал плечами председатель крайисполкома, пытаясь понять веяния последних месяцев.

Пантелей Куприянович Погадаев был делегатом первого краевого съезда Советов Сибири рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов, прошедшего в декабре 1925 года в Новониколаевске и хорошо помнил повестку дня. В неё были включены вопросы, охватывающие жизнь огромной территории: отчёт Сибирского революционного комитета, избрание Сибирского краевого исполнительного комитета, развитие экономики, культуры, образования. На первом Пленуме председателем Сибкрайисполкома избрали товарища Эйхе. Роберт Индрикович был известным в стране партийным руководителем, кандидатом в члены ЦК ВКП (б), прошёл серьёзную закалку в партийных рядах.

Тем не менее, Погадаев обратил внимание на разношёрстность делегатов, прибывших на съезд из сибирской глубинки. Общаясь с ними в перерывах между заседаниями, он удивился образовательному невежеству выходцев из народа – беднейшего крестьянства, как того требовала инструкция ВКП(б) в отношении товарищей, делегируемых в исполнительную власть. Если доклад председателя Сибирского революционного комитета Лашевича делегаты съезда слушали с вниманием, то на следующие заседания, часть из них, игнорируя нормы партийной морали и нравственности, не прибыла вообще. Такие вопросы принципиального характера, как образование Сибирского края, переименование города Новониколаевска в Новосибирск ─ обсуждались при наличии пустых мест в зале заседания дворца Советов имени Ленина. Кворум, конечно, был! И новое территориальное образование – Сибирский край с включением в него Алтайской, Енисейской, Новониколаевской, Омской, Иркутской, Томской губерний, получило путёвку в жизнь. Но у Пантелея Погадаева остался неприятный осадок от работы в комиссиях съезда. Юрист по образованию, окончивший юридический факультет Томского университета, он не мог быть равнодушным к нарушению процессуальных норм ведения высшего форума исполнительной власти Сибири. Досаждали крикуны из таёжных заимок, промышлявшие медведей и сохатых, баламутили атмосферу заседаний лица маловнятного происхождения. «Эх, представители народа, мать вашу так! Опять нагородили чёрт знает чё!»

Погадаеву запомнилось выступление на съезде председателя Сибирского революционного комитета Михаила Михайловича Лашевича. В военной форме, подтянутый, усы щёточкой, он произвёл приятное впечатление на делегатов. Возглавляя чрезвычайный орган советский   власти в Сибири, он выработал и предложил советскому правительству план проведения революционных административно-территориальных реформ. Именно Лашевич весной 1925 года внёс в Президиум Всероссийского Центрального исполнительного комитета – ВЦИК и Госплан проект образования Сибирского края. Ему принадлежала инициатива и в освоении богатств этой замечательной земли.

Сибирский Революционный комитет создавался в сложнейших условиях гражданской войны. Постановлением ВЦИК от 27 августа 1919 года «Об организации гражданского управления в Сибири» были утверждены его функции. Они распространялись на Омскую, Томскую, Алтайскую, Семипалатинскую, Иркутскую и Якутскую губернии. Ему подчинялись все учреждения гражданского управления. Являясь полномочным органом в осуществлении высшей власти в Сибири, он подчинялся ВЦИКУ, СНК, Совету Труда и Обороны.

Сибирский революционный комитет на съезде Советов Сибири прекратил своё существование с передачей полномочий съезду, что, несомненно, явилось важным шагом в реформировании Сибирского края. Решением съезда Сибкрайисполкома было определено, что высшей властью на местах являются съезды областей, округов и районов. В перерывах между съездами высшая власть передавалась их исполнительным комитетам, в том числе – городским и сельским советам. Стало быть, высшим органом власти в Сибирском крае был краевой съезд Советов, а в период между сессиями полнота власти возлагалась на Сибкрайисполком.

На местах дела обстояли так. Высшую власть в округах представлял окружной съезд советов, а в перерыве между сессиями его функции выполнялись окружными исполнительными комитетами. В период работы съездов избирался Президиум, которым рассматривались и принимались решения по выносимым на обсуждение вопросам. Члены исполкомов всех уровней были исключительно выборными из числа рабочего класса и беднейшего крестьянства.

Решением съезда Советов в состав Сибирского края было принято 19 округов, в том числе Томский округ с Томским уездом, часть территории Мариинского уезда, четыре района Нарымского края (Каргасокский, Колпашевский, Парабельский, Чаинский) и Ойротскую автономную область. Казалось бы эту территориальную махину осваивать и осваивать, наращивая производство зерновых, рыбной ловли, лесозаготовок, промышленности, но увы – на столе Погадаева лежал циркуляр о создании в его Нарымском крае ещё и туземной вертикали исполнительной власти. «С ума сойти от нововведений верхов!» – сокрушался Пантелей Куприянович, сворачивая самокрутку. Многие вопросы по организации туземных советов предстояло согласовать с партийной властью: окружкомом, райкомами. «Хитрецы, – всё не мог успокоиться Пантелей, – рассчитывают при новой форме административного устройства сблизиться с народными массами и повести их к социалистическому будущему. На чужом… так сказать горбу и в рай»

Пантелея звали на партийную работу. Причём, не кто иной, как назначенный недавно секретарём Сибирского краевого комитета ВКП(б) товарищ Сырцов. Сергей Иванович предложил ему возглавить одну из районных партийных организаций Томского округа, считая юридическое образование Погадаева, выпускника университета, подспорьем в активизации боевитости томских коммунистов. Пантелей Куприянович видел, что парторганизации Сибирского края, а их насчитывалось около трёх тысяч, ЦК ВКП(б) наделялись всё большими полномочиями. По глубине и охвату их функции распространялись на все сферы жизни и деятельности общества. Этот посыл ощущался в пламенных статьях газет Сибирского края: «Крестьянская газета», «Жизнь Сибири», «Власть труда», «Сибирские огни», «Молодость Сибири».

В главной газете страны Советов «Правда» размещались статьи товарища Сталина, направленность которых исповедовала сплочение и мобилизацию народных масс на трудовые и ратные дела, на усиление роли партии в жизни советского государства. Газета выступала рупором партии и лично Генерального секретаря ЦК ВКП(б). Её материалы обсуждались на партийных собраниях, конференциях, пленумах, ими коммунисты руководствовались в повседневной жизни, цитировали с трибун фрагменты выступлений вождя коммунистов. Через многочисленные первичные ячейки партийная истерия пронизывала исполнительную власть, отрасли народного хозяйства, доходила до каждого человека в отдельности. 

С крайкомом партии, райкомами согласовывались не только вопросы кадровой дисциплины, назначения и перемещения работников, партийные органы усилили влияние на принятие решений, находившихся исключительно в компетенции исполнительной власти. Партийные структуры, как отмечал Погадаев, нарушали демократический принцип выборности в органы исполнительной власти. Из-за возросшего влияния коммунистов выборы в исполнительные комитеты заменялись прямым назначением на должности волей партийных органов.

В личной беседе Сырцов намекнул Погодаеву, что, он хотел бы видеть его на партийной работе, сейчас стоит задача по созданию новой системы партийной власти, подходов и методов строительства социализма. «Это интересно, хотя и трудно, но помощь и поддержка гарантируются, – сказал в заключение Сергей Иванович, – есть, правда, ньюанс. Необходимо пройти уровень районного комитета партии, например, Парабельского, а уж потом окружкома, иначе кадровики всю жизнь будут «точить зуб» за отсутствие райкомовской ступени и в дальнейшем по партийной линии могут возникнуть проблемы. Такая вот «петрушка», – протянул руку Сырцов. – Думайте, товарищ Погадаев!»

Пантелей неделю думал над предложением главного коммуниста Сибири, но решил, что, работа в исполнительной власти несёт больше пользы в освоении Нарымского края. В партийной деятельности его давила аппаратная обыденность: собрания, протоколы, решения, постановления, многочасовая «говорильня» – не в его характере. «Люблю видеть результат, товарищ Сырцов», – заключил он, отказавшись от лестного предложения Сергея Ивановича. Последний кивнул и, не прощаясь, пошёл по коридору окружкома партии – седой, основательный.

Пробил третий час ночи. Погадаев всё ещё сидел в конторе, рассуждая о насущных проблемах: переносился в прошлое, возвращался к делам сегодняшнего дня. «Не-е-е-т, себя не обманешь, – усмехнулся председатель, – не обойдётся ли боком отказ от предложения секретаря Сибирского окружкома партии?». Сергей Иванович с товарищем Сталиным громил троцкистско-зиновьевскую оппозицию и «правый уклон» в партии. Прищуренный взгляд Сырцова оставил смутную угрозу в душе: «Не оплашать бы с отказом от предложения!  Время-то какое!Партийный руководитель Сибирского края Сырцов − член ЦК ВКП(б), человек с революционным прошлым, опытный аппаратчик. Человек такого уровня с кондачка предложений не делает: навёл справки,  оценил и решил ввести в обойму «своих людей». Не спроста же Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) направил на партийную работу в Сибирский край, – размышлял Пантелей, – ох, не спроста». Иосиф Виссарионович бывал в ссылке не где-нибудь в Сибири, а у него, Погадаева, в Нарыме. Знает, что делает, расставляя людей на ключевые посты в партийной иерархии края».

Обеспокоенность Погадаева усилил телефонный звонок председателя Томского окрисполкома Шмакова. Непривычная для Пантелея Куприяновича телефонная связь, установленная месяц назад, связала Нарым с райисполкомами, Томском и столицей края – Новосибирском. В настоящий момент четырнадцать райисполкомов, входивших в Томский округ, решали насущные дела по телефону.

Обеспокоенным голосом Шмаков сообщил об отправке в Нарымский край группы так называемых выселенцев для освоения тайги и Васюганских болот.

– Кто такие, Всеволод Иванович?

– Враги народа, из «бывших», Пантелей Куприянович, из Ленинградской губернии, Москвы, Белоруссии. Принимай, расселяй и без проволочек гони в работу.

– Так ведь остяцкие советы, Всеволод Иванович...

– Расселяй, приказываю! И готовься к приёму больших групп перемещённых лиц. Партия приказала: никакой пощады «уклонистам», монархистам, кадетам, офицерью и прочей заразе старого режима! Звонил товарищ Эйхе! Сам! Понимать надо!

Погадаев понял. Партией создавалось идеологическое влияние на трудящиеся массы, крестьянство, исключавшее всякие сомнения в решимости своих намерений. После смерти Ильича в ЦК партии развернулась ожесточённая борьба между группировками по нескольким направлениям. Одни партийцы вычерчивали схемы движения вперёд, предлагая реформы в экономике, сельском хозяйстве, культуре, образовании. Другие в революционной борьбе дрались за посты, портфели и сферы влияния в партийной иерархии.

При жизни Ильича партия не претендовала на исключительность в строительстве социализма в советском государстве. Она занималась рутинной работой по созданию партийных организаций в республиках, областных и районных центрах, городах. Создавала ячейки в трудовых коллективах фабрик, заводов, учреждений, организаций, митинговала на площадях, в колонном зале Дома Союзов, который навещали Владимир Ильич с Надеждой Константиновной. У Погадаева не было ощущения, как и у миллионов граждан огромной страны, что внутри партийных кулуаров зрели далеко идущие планы в «прибрании» к себе управление государством и общества в целом. Из-под пера партийной номенклатуры выходили решения, постановления, инструкции, циркуляры, предписывающие административный порядок действий, нормы ведения дел. Определялись цели, ставились задачи движения по направлениям, отраслям народного хозяйства. 

«Что же получается? – морщил лоб Пантелей, – партийные установки в советском обществе становятся нормой и охватывают население по классам и, с позволения сказать, привилегиям? Ясно, как Божий день, что, распространяясь на структуры исполнительной и судебной властей, она подминала под себя органы государственного управления, жизненные устои граждан. Вычленяла «бывших».

Образованное в декабре 1918 года Сибирское бюро, руководившее   партийным подпольем и партизанским движением на захваченной белогвардейцами территории, из полномочного представительства ЦК партии в Сибири, превращалась в силу. Крепло! Ещё в мае 1924 года 1-я Сибирская краевая партийная конференция, заслушав отчёт о работе, высоко оценила деятельность и предложила создать новый партийный орган – Краевой комитет РКП (б) Сибири. Конференция поддержала предложение! В кратчайшие сроки в Сибирском крае была создана мощнейшая структура партийной номенклатуры, которая и становилась властью. В неё товарищ Сырцов и приглашал Погадаева. Не срослось – отказался! 

 

 

Глава 2

 

Пантелей Куприянович Погадаев всё лето мотался по Нарымскому краю, выполняя решения Сибирского краевого исполкома по образованию национальных советов и переселению на Тым остяцкого населения. Северные ли остяки, южные они издавна осели на берегах Парабели, Кенги, Чижапки, Чузика, Кети, имевших высокий яр, пески, охотничьи угодья. Ставили чумы, рыли землянки, обживались, рыбачили, охотничали, не обращая внимания на перемены в политической жизни  и приближавшуюся осень.     

Погодаев понимал, что зима обернётся серьёзным испытанием для остяцких семей, переживших переселение с насиженных мест. Поэтому, налаживая работу краевой исполнительной власти с туземной, он помышлял об наксыщении новых посёлков продовольственным и промышленным товаром. Крайпотребсоюзовские в Нарыме баржи загружались мукой, крупами, солью, сахаром, керосином, спичками, лампами, тканью, инструментом, нехитрой обувью и юркими моторными катерами буксировались к местам компактного проживания инородцев. Баржи швартовались у посёлков, собирая на берегу жителей деревень, и товары сходу расходились по остяцким семьям.

Встретил Пантелей Куприянович и первую партию спецвыселенцев, высланных из Белоруссии, Москвы и Ленинградской области. Печальный осадок остался в душе председателя крайисполкома при виде морально уничтоженных людей – мужчин, женщин, детей. Их, распоряжением председателя Сибирского краевого исполнительного комитета Эйхе Роберта Индриговича, доставили на баржах в Нарымский край из Томска. Измученные жарой и затхлой духотой трюмов зловонных судов, они сошли по трапу на берег Полоя под охраной красноармейцев конвойных войск ГПУ.

Измученные люди, оглядев невидящим взглядом серо-жёлтый косогор Парабельской пристани, на котором угадывались избы с перекошенным забором и любопытным людом, кинулись было к реке.

– Стоять, мать твою! Конвой стреляет без предупреждения! Стоять  на берегу! – взревел помощник командира взвода Огурцов. – Командиры отделений, ко мне!

Подбежавший к начальнику конвоя младший начальствующий состав, козырнув, выстроился в шеренгу.

– Конечная точка прибытия – Парабель, товарищи командиры, – объявил помкомвзвода с тремя треугольниками на петлицах, – проверить спецконтингент по списочному составу, освободить трюмы от трупов и быть готовыми к передаче контингента местным органам ГПУ. Я свяжусь с начальством. Сидоренко – старший. Вопросы?

Товариш помичник командира взводу, харчування немае... Потрибна допомога мисцевих, инакше перепочинемо все и до Томська не дотягнемо…

– Твою морду, Сидоренко, за раз не обсерешь, а тебе всё мало! Сухари погрызёшь! Ещё вопросы?

Немае питань.

– Валяй, считай контингент. 

Спустившись с крутого яра к берегу пристани, Пантелей Куприянович подошёл к конвойной команде.

– Здравствуйте, товарищи! Председатель Нарымского крайисполкома Погадаев!

– Здравия желаю, – оживился начальник конвоя, – помощник командира взвода Томского конвойного полка ГПУ  Огурцов.

Пантелей Куприянович скользнул взглядом по мордастым лицам красноармейцев, вооружённых винтовками с примкнутыми штыками, и решил, что эти парни, в отличие от контингента, который охраняли в пути, успешней перенесли нелёгкий путь по  Оби.

Между тем выстроившиеся на берегу в шеренги  выселенцы, с вожделением смотрели на мутную воду Полоя, изнемогая от жажды и голода. Казалось, ещё немного − и вопреки команде конвоя «стоять на месте» кинутся к илистому берегу речки.    

– Дайте людям напиться воды и привести себя в порядок. Нельзя же так, товарищи! 

– Не положено, товарищ Погадаев. Передадим вашему ГПУ, а там − что хотите с ними, то и делайте. Вон, кажется, и представители идут!

С крутого обрыва спускались трое в форме начальствующего состава ГПУ – в фуражках с синими околышами, на защитных рубахах темно-зелёные петлицы. У одного на левом рукаве звезда с двумя квадратами – командир роты, у остальных по квадрату – командиры взводов. Начальство.

– Здравствуйте, товарищи! Начальник Парабельского райотдела ГПУ Смирнов. А вы Погадаев Пантелей Куприянович?

– Верно, – кивнул Погадаев.

– Здравия желаю, я вас признал по Нарыму. Были у вас на совещании начальствующего состава краевого ГПУ, вы делились с нами вопросами развития края. Интересно было. Вроде глушь, тайга кругом, а много чего кроется в них, и надо развивать, осваивать. Богатства, одним словом!

– С ними вот и будем развивать и осваивать, – кивнул Погадаев на изнеможённых людей.

– М-да, – понимая, к чему клонит начальник крайисполкома, согласился чекист, – доходяги.

Подбежал шустрый начальник конвоя с командиром отделения. Козырнув, доложил:

– Товарищ командир роты, спецконтингент в количестве трёхсот пятидесяти человек в ваше распоряжение прибыл. Старший конвойной команды помкомвзвода Огурцов.

Нияк ни, товаришу помкомвзводу, – вытаращил глаза Сидоренко, – в наявности вже триста сорок шисть осиб. 

– Утекли в дороге? – насторожился Смирнов.

– Куда утекут, товарищ начальник? Померли в трюмах – два человека мужеского рода, женщина и малое дитё.  

– Значит, так, Огурцов, людей у меня нет, все на объектах. Вас ожидали завтра, но ничего! Сколько у тебя красноармейцев? 

– Конвой – девятнадцать человек.

– Отлично, дорогой мой! – хлопнул по плечу начальника конвоя Смирнов, – конвоировать спецконтингент всего ничего – километров пять и свободны, а там разберёмся сами. Бежать всё равно некуда – бесполезно, и гнус сожрёт, да и народ у нас ох, как не любит чужаков. Охотники знают тайгу – от них не уйдёшь.

Погадаев решил вмешаться в разговор чекистов, чтобы разобраться с прибывшими людьми и объектом, на который они определены Томским руководством, и соответствует ли это плану, утверждённому им самим неделю назад.

– Товарищ Смирнов, а где председатель райисполкома Братков? – спросил он у чекиста, – мне не понятно, на какой объект направлен спецконтингент? В сопроводительных бумагах ничего не сказано?

– Так точно, товарищ начальник! – вмешался Огурцов, – у нас в сопроводительной значится конечный пункт – Парабель и всё.

Погодаев перевёл взгляд на Смирнова. 

– Не могу знать, товарищ Погадаев, – пожал плечами чекист, – мы ожидали их завтра, наверное, и председатель на объекте.

– Что за объект?

– Их вообще-то несколько, но, пожалуй, спецконтингент направлен для строительства кирпичного завода.  

– Это, как-то проясняет картину. 

Пантелея Куприяновича расстроила организация приёма первой партии выселенцев. «Так не пойдёт, – решил он, – полнейшее отсутствие взаимодействия органов ГПУ с властями по доставке контингента».

Вздохнув, окинул взглядом безликую массу людей: «Какие из них работяги? Им бы отдохнуть, набраться сил, но где там? Надо строить жильё, подъездные пути, поднимать завод! К октябрю подготовиться к зиме».  

– Товарищ Смирнов, прошу вас, дайте команду конвою, чтобы люди напились воды, ополоснулись. Чувствуете запах? Антисанитария! Дети малые, женщины не дойдут до объекта, а идти по тайге и болоту несколько километров.

– А что, Огурцов, если спецконтингент хлебнёт водицы? Не возражаешь? – спросил Смирнов у помкомвзвода.

– Не возражаю, товарищ командир роты, если под вашу ответственность, конечно!

– Ты это брось – под мою ответственность! – вскинулся чекист. – Под мою, это, когда приму у тебя. А тут недостача вышла, разобраться надо...

– Однако мысли у них разные, товарищ командир роты … 

– Известное дело – разные! Они и у нас с тобой неодинаковые, так, что ли, Огурцов?

– Так точно, товарищ начальник! Сидоренко!

Тут я, товаришу помкомвзводу! – откликнулся командир отделения.

– Контингент построить в шеренгу по десять! Пересчитать и двадцать минут на моцион! Но смотри у меня – глаз не спускать! 

– Слухаюсь!  

Сидоренко козырнул и побежал к измученным людям.

– Слухай мою команду! – гаркнул потомок запорожских казаков. – В колону по пьять – ставай! Живенько! Часу в обриз.   

Масса зашевелилась, загалдела, послышался плач детей, матерные команды бригадиров: «Разберись по пять, быстрей, быстрей!».

Погадаев удивился, глядя на живой муравейник людей, который привычно выполнил команды на построение. Обозначилась первая шеренга, вторая, третья… 

– Становись, мать твою! Кто упал! Петров, пройдись прикладом!  

Красноармеец с лоснящимся от пота лицом кинулся в глубину строя.

– Кто тут? Встать! Ну-ка не балуй мне! Встать, говорю!

– Женщине плохо, дайте воды! – послышались голоса.

Люди расступились. На песчано-илистом берегу Полоя лежало тело худенькой женщины в рваненькой блузке, рядышком мальчуган четырёх-пяти годков.

– Вставай, мамка, ну, вставай же, – теребил он плечо упавшей женщины, – дядя с наганом разрешил испить воды.

Конвойный наклонился к женщине, приложив к шее тыльную часть ладони.

– Минус один, товарищ помкомвзвода – мёртвая, – крикнул он начальнику конвоя.

– Так, ёшь твою мать… Ты, ты и вы двое, – указал Огурцов на мужчин-выселенцев, – вынести тело. – Шевелись, мать вашу так!

Четверо мужчин взяли тело несчастной за руки и ноги и вынесли из толпы под ноги начальства.

– Мальчонка остался, граждане начальники. Её муж умер в теплушке после Урала», – сказал средних лет выселенец, прикрыв лицо усопшей косынкой, снятой с её же плеч.   

– Хм, фамилия? – спросил Смирнов.

– Моя?

– Твоя-твоя!

– Мезенцев я, из Ленинграда.

– Забирай мальчонку, на месте разберёмся.

Помкомвзвода Огурцов, решив, что все вопросы решены, крикнул:

– Сидоренко, не слышу доклада о наличии контингента!

Миттю, товаришу помкомвзводу! Ставай! Шикуйсь! Видставити! Раз шеренга, два, три... Хто бовтаеться в строю? Дивись у мене! Раз, два, три... Товаришу помкомвзводу, спецконтингент в килькости триста сорока пьяти осиб побудований!

Огурцов повернулся к охраняемой группе выселенцев.

– Слу-шать ме-ня вни-мательно! – обратился он к несчастным, рубя слова по слогам, – границы пребывания – слева и справа самоходные катера, пришвартованные к пристани, сзади – линия лодок. Далее, чем в пояс, в воду не входить. Излишне говорить, что конвой стреляет без предупреждения! Двадцать минут на мытьё, простирнуть одежду и в строй. Время пошло!

Обезумев от жажды, люди кинулись к воде. Падали, вскакивали, бежали, снова падали! Тех, кто рвался первыми, стоптали бежавшие следом. 

– Стоять! – заорал Огурцов.

Выхватив из кобуры наган, он выстрелил вверх.  

– Лежать и не шевелиться, скоты! Стреляю на поражение!

Распластавшись у кромки воды, люди замерли.

– Медленно ползём к воде! Не дёргаться и без резких движений, а то я нервный и случайно нажму на спуск! 

Десятки измученных тел, заняв береговую линию от катера и до катера, ползли в хлюпающем иле в Полой – речной рукав, соединивший реки Обь и Парабель. Река в июле мелела, тем не менее, людям хватило места, чтобы, сняв с себя одежды, погрузиться в мутную воду реки. Масса людей приняла вид биологической особи без полового и социального признака. Люди срывали с себя одежды и погружались в живительную влагу, не обращая внимания на обнажённые тела друг друга.

Погадаев испытал шок. Увиденная картина перевернула в сознанье общепринятые человеческие ценности, которые, оказывается, в одних ситуациях и не нужны. Есть рабочая сила, которая за глоток воды и миску постного супа будет день и ночь работать в условиях болот, тайги, жесточайшего гнуса. Уже сейчас над барахтавшейся в воде биомассой, издавая звон на одной омерзительной ноте, зависла тёмная туча оводов, слепней, комаров, мошкары. Гнус ожидал выхода людей из воды.

Пантелей Куприянович с болью смотрел на женщин, утративших природное начало – стыдиться своей наготы. Они ничего не видели, не замечали, хватая пригоршнями воду, припадали к ней, как к целебному напитку, понимая, что следующего раза утолить жажду может и не быть. Другие же, насытившись водой, стирали рваное бельишко, кое-какую одежду и ею же натирали тело, очищаясь от грязи. Растирались до крови, не замечая ничего вокруг, кроме счастья ощущения воды, где можно мыться и пить её без конца и края.

– Але-е-е-е-ся, Але-е-еся! – раздался вдруг истеричный женский голос. – Где моя доченька? Кто видел? Кудрявенькая…

Обнажённая женщина заломила тонкие руки вверх.  

– Она была здесь! Лю-ю-ю-ди! 

– В самом деле, где девочка? Посмотрите, – пробасил бородатый мужик, стиравший пахнувший скипидаром армяк.

– Лю-ю-ю-ди-и-и, смотрите-е-е! Моя до-о-о-чь! – задыхалась женщина.

– Сидоренко, что происходит? – крикнул Огурцов, услышав вопль женщины.

Не можу знати, товаришу помкомвзводу, зараз гляну. А ну, тримай!

Командир отделения кинул винтовку стоявшему рядом красноармейцу.

Чого кричиш? Що сталося?

Раздвигая руками голые тела выселенцев, он, как был в форме, так и вошёл в воду по колено, потом в пояс. Приблизившись к бившейся в истерике женщина, заорал:

Чого репетуеш, курва?

– Ребёнок, дитё моё…

Не кричи, дура! Куди дивилася!

Сидоренко понял, что девочка ушла под воду.

Де вона була? Хто бачив?

– Здесь, беленькая такая, кудрявенькая, – отозвался бородатый … 

Значиться, так, нырнула, – заключил конвойный. – Потягти плином не встигло, вона десь тут... Слухай мене! Розвернутися ланцюгом и вздовж берега – марш! Бригадири? Не чую команд!

– Развернуться цепью, – заорали бригадиры из числа спецконтингента.

Щупайте дно, тело винесе на вас, – крикнул Сидоренко.

– Какое тело? – заорала мать, вцепившись в командира отделения, – Какое тело? Дай мне девочку мою!

Гей! Акуратнише, застосую силу! – взревел Сидоренко. – Видвали вид мене! Наступив на щось...

Конвойный наклонился в мутную воду Полоя и вытянул за ножонку ребёнка.

– Алесенька-а-а-а, – заорала мать. – Убью, гад! Убью!  

Она кинулась к конвоиру и вцепилась в его горло руками. Не ожидавший атаки озверевшей от горя матери, Сидоренко выпустил ребёнка из рук, не успев заслониться от обезумевшей женщины. Она сбила его с ног и вместе с ним ушла под воду. Народ растерялся, не зная, что делать.

– Помогите ему! – крикнул Огурцов. – Помогите, мать вашу!

Из-за множества голых тел ему не было видно Сидоренко, но, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией и не может ничего поделать, начальник конвоя выхватил наган и выстрелил в воздух. 

– Приказываю – помогите Сидоренко!

Услышав стрельбу, люди издали истошный вой и, сбивая с ног ослабевших, женщин, детей, устремились на берег.

– За мной, на баржу, – крикнул Смирнов, верно полагая, что с неё лучше будет видна панорама событий.

Так и случилось! Местные чекисты, помкомвзвода Огурцов и Погадаев забежали по трапу на стоявшую рядом баржу, и перед ними открылась жуткая картина. Обнажённые с обезумевшими глазами люди бежали прочь из воды. Растерявшийся было красноармейский конвой, ощетинился штыками винтовок, пытаясь не допустить толпу за пределы границ, обозначенных начальником конвоя. Но поддавшиеся панике люди, смели конвойных у лодок – конечной линии разрешённой площадки и, как были, в чём мать родила, кинулись на высокий яр парабельской пристани.

– Стоять … твою мать! Стоять! Приказываю – ложись! – заревел благим матом Огурцов, стреляя из нагана в воздух. – Конвой, слушаю мою команду! По врагам народа – огонь! 

Красноармейцы конвойной группы, вне себя от смятения тоже, сделали нестройный залп из винтовок. Эхо выстрелов отрезвило головы спецвыселенцев, рванувших наверх обрыва. Куда там? Сообразив, что не одолеют крутизну яра, упали на землю.

– Товарищ командир роты, что делать? – опомнился Огурцов. 

– Так-а-а-ак… Ни хрена себе! – растерянно произнёс Смирнов, поправляя сбившуюся на бок фуражку.

– Ты вот, что, Огурцов … Держи-ка их на мушке, а я поговорю…     

       – А, если порвут?

– Хм, черти… Могут, – затоптался в нерешительности чекист.

– Товарищи, товарищи, – вмешался Погадаев, – с ними, действительно, надо поговорить и убедить не делать глупостей…       

– Кажется, Сидоренко то же самое хотел, – усмехнулся Смирнов, – где он теперь? Сам чёрт не знает!

– А вон – смотрите, товарищи! – кивнул командир взвода Агеев на речку. 

Погодаев и чекисты обернулись. Ниже по течению в водяной воронке вращалось обнажённое тело женщины, вцепившейся в толстый загривок Сидоренко. На петлицах защитной рубахи командира конвойного отделения блестели буквы из жёлтого металла ТКП (Томский конвойный полк). Здесь же в адском кругу водоворота совершало обороты тельце девочки, нырявшее под воду поплавком.    

– Багор, твою мать! Может, живой, – вскинулся Огурцов.     

– Какой живой! – отмахнулся Смирнов, – язык на боку.

– Надо вытаскивать, – заметался начальник конвоя.

– Достанем, никуда не денется, с этими, что делать, ума не приложу? – Чекист кивнул на валявшихся в грязи обнажённых людей, – вы хотели с ними поговорить, товарищ Погадаев, может, возьметесь, а мы подстрахуем?

Смирнов выжидательно глянул на Пантелея Куприяновича.  Погадаев кивнул.

– Попробую, конечно. 

– Стоп-стоп, товарищи, у меня пустой барабан, – оживился Огурцов, нервно доставая из подсумка горсть патронов к револьверу системы «Наган».

– Валяй быстрей, очухаются, хуже будет, – брал в свои руки ситуацию начальник Парабельского райотдела ГПУ Смирнов.

Ему не нравилось развитие событий, за которые придётся отвечать перед начальником краевого ГПУ Калашниковым. Во всяком случае, Владимира Валентиновича придётся информировать докладной запиской о неспособности конвойной группы Томского конвойного полка ГПУ исполнять служебные обязанности. Погиб красноармеец. Вышел из-под контроля спецконтингент, что, не исключено, отразится на настроении населения и может привести к нежелательным последствиям.

– Быстрей, Огурцов, быстрей! – торопил он конвойного начальника, – товарищ Погадаев, готовы? Пойдите к ним, чтобы они видели вас безоруженным. Поговорите с ними, успокойте…

 – Хорошо, хорошо, иду.

Пантелей Куприянович направился к распластавшимся на берегу людям. Сотни обезумевших от паники выселенцев не спускали с него глаз.

– Товарищи, – обратился он к ним.

Горло перехватило спазмом. Прокашлявшись, Пантелей подошёл ближе. Смирнов поправил Погадаева:

– Они – граждане, товарищ Погадаев, граждане.

– Ага…

– Граждане выселенцы, моя фамилия Погадаев, – перевёл, наконец, дух Пантелей Куприянович, – председатель Нарымского краевого исполкома. Вы прибыли в моё распоряжение на строительство объектов…

Справившись с горлом, продолжил:

– Ваша группа останется работать в Парабельском районе... Мы вас разместим, обеспечим питанием и организуем уход за детьми. От вас требуется соблюдение трудового дня, дисциплины, норм санитарной гигиены… Дальше – время покажет… Сейчас, товарищи… извините – граждане, – споткнулся Погадаев на слове, – необходимо пройти пять- шесть километров к месту назначения. Прошу быть внимательными к командам конвоя и выполнять его требования. Красноармейцы люди служивые и действуют в соответствии с инструкцией и напрасные жертвы никому не нужны. Это я вам говорю, как юрист по образованию. «Что ещё сказать? – подумал Погодаев, – нечего».

– У меня всё. Товарищ Смирнов, командуйте.

– Пантелей Куприянович, вон председатель райисполкома бежит – Братков.

– Точно он! Поговорю с ним по объекту, а вы уж, товарищ Смирнов, займитесь контингентом, вечер на носу.

– Разберёмся, товарищ председатель. Огурцов!

– Слушаю!

– Иди сюда! 

Представители территориальных и конвойных органов ГПУ, посовещавшись о порядке конвоирования ссыльных к месту назначения, направились к спецконтингенту.

Подошёл запыхавшийся тучный Братков.

– Здравствуй, Илья Игнатьевич!

– Ох, не могу отдышаться, Пантелей Куприянович! Здравствуйте. Что происходит? Люди голые, стрельба? Чёрт знает, что и думать!

– Здесь «чёрт знает, что» и происходит, уважаемый Илья Игнатьевич! Мне не ясно, почему не встретили первую партию выселенцев и не организовали её доставку к месту размещения? 

– Пантелей Куприянович, мы их ждали завтра. Завтра!

– Почему не уточнили с Томском время прибытия в Парабель? – всё более раздражался Погадаев, – смотрите на них! Это работники? Нам нужны здоровые, крепкие люди, которые перенесут зимнюю стужу и будут вкалывать на морозе: валить лес, корчевать пни, выжигать пастбища, осваивать посевные поля. Так надо!  

Склонный к полноте Братков, развёл руками.

– Больше не повторится, товарищ Погадаев, учтём!

– Куда вы денетесь? – усмехнулся Пантелей Куприянович, – пойдёмте, посмотрим условия перевозки людей в этих «калошах», – кивнул он на пришвартованные к берегу баржи.

Между тем местные чекисты, обсуждая событие, связанное с потерей контроля над ссыльными, справедливо полагали, что ЧП, в том числе и смерть командира конвойного отделения, произошло на их территории, значит, Смирнову отвечать перед начальством за их гибель. Начальник районного ГПУ верно оценил обстановку и, недолго думая, взял управление в свои руки. 

– Огурцов, наше руководство с твоим контингентом переговорило. Надеюсь, поняли! Без истерик командуй: всем – встать, одеться и через десять минут быть готовыми к движению колонной. Красноармейцев расставь таким образом, чтобы исключить возможность шмыгнуть в тайгу или болото. Это бесполезный номер, не порвёт медведь − сдохнут от гнуса – так и объясни им. Понятно выражаюсь?

– Так точно, товарищ командир роты!

– Если понятно, действуй!

Начальник конвоя оживился.

– Есть вопросик…   

– Слушаю, Огурцов.

– Полагаю, что вы доложите по начальству о происшествии… Понятное дело: гибель командира отделения, выход ситуации из-под контроля…

– Хм, Огурцов, ты мне всё больше нравишься, – усмехнулся Смирнов, – конечно, доложу – письменным рапортом. 

– Есть предложение, товарищ командир роты, – воровато оглянулся начальник Томского конвоя. 

– Интересно-интересно… Слушаю.

– Мне думается, что Сидоренко погиб, предотвращая попытку массового бегства ссыльных… При исполнении, так сказать, служебных обязанностей…

– Так-так, Огурцов, я, кажется, понимаю, куда ты клонишь…

– Ага! Поняли мысль! – обрадовался помкомвзвода. – Так, по рукам!

– Конечно, по рукам, Огурцов, но… завтра утром!

– Почему? – насторожился конвойный.

– Рапорт начальнику краевого ГПУ я напишу с ранья, понимаешь? По факту приёмки команды спецвыселенцев. Завизируешь его и по рукам! Идёт? – весело рассмеялся Смирнов.  

Помкомвзвода сник.

 – Не хотелось бы ставить подпись на бумаге, товарищ командир роты… Сами знаете, как в нашей системе… 

– Знаю, знаю! – громче прежнего рассмеялся чекист. – Но без подписи нельзя, Огурцов! Сам понимаешь, ЧП на моей территории по твоей вине!  А я помогаю тебе, так сказать, бескорыстно! Э-э-э, где наша не пропадала, Огурцов! Не бзди – прорвёмся! Поднимай своих и вперёд! Засветло успеть надо.

– Слушаюсь, – понуро кивнул конвойный начальник и пошёл к красноармейцам, стоявшим с винтовками наперевес.

Смирнов позвал чекистов.

– Агеев, возьми мужиков, багор и вытащи утопленников, – распорядился он, – обойди баржи, трюмы и все трупы сюда. Не тяни резину! Вопросы?

– Никак нет!

– Действуй! Ты, Шилов, оформи протокол происшествия и, чтобы комар носа не подточил – аккуратненько! Конвой «прокололся», ему и «хлебать баланду»! Наше дело – сторона!

– Понял, товарищ начальник!

– Чего стоишь, если понял?

Осмотр барж занял немного времени. Погадаев, Братков и двое красноармейцев из конвоя, выделенных для эвакуации трупов, поднялись по трапу на ближайшую «посудину». Построенная лет двадцать назад баржа много лет служила для перевозки засоленной рыбы в Томск, Новосибирск, населённые пункты по Оби, Кети, Парабели. Она насквозь пропиталась прогорклым запахом рыбьего жира, вызывая тошнотворный рефлекс у местного начальства. Тысячи мух, взяв её плотным кольцом в спадавшей жаре, настырно лезли в трюмы, где когда-то перевозилась рыба, а нынче сотни выселенцев – в Парабель. 

– Неужто для людей не нашлось что-нибудь приличней? – ужаснулся Братков, вытирая потную грудь платком. – Четверо суток в могильнике! Женщины, дети…   

Сунув руки в карманы, Погадаев, молча, оглядел затхлы\е внутренности баржи, где угадывалось ленивое движение крыс – тварей, способных жить в невероятных условиях.

– М-да-а-а… Обрадовались рабочей силе, Илья Игнатьевич… Сказывали знающие люди, что при царизме система урядников учитывала все мелочи... Сколько ссыльных прошло через Нарымский край? Тысячи… Ладно. Времена другие… Ты вот чё! – задумчиво произнёс Погадаев, – поддержи их! Картохи, хлеба, рыбы – не жалей. Подкорми народ.

– Сделаем, Пантелей Куприянович! Вижу – не работники!

– Ну, лады! Пошли отсюда! 

Спустившись на берег Полоя, Пантелей подошёл к красноармейцам, складывающим рядком тела погибших выселенцев. Судя по окровавленному белью ссыльных, винтовочный залп конвоя достиг цели: четверо несчастных были убиты при попытке выскочить за пределы контрольной зоны. Здесь же лежало тело Сидоренко – командира отделения, бесславно утопленного, потерявшей разум матерью. Женщина с признаками молодости и посиневшими губами лежала рядом. «Такого бугая утащила под воду! – покачал головой Погадаев. – Не иначе всю ненависть выплеснула за унижения».

– Что, гражданин начальник, не нравится? – пристально вглядываясь в Погадаева, спросил тот же самый бородатый мужик в армяке, что находился рядом с женщиной в реке. – Хохловский пёс получил сполна! Пьяным таскал её на корму сильничать. Хоть бы девчушке дал, когда краюшку хлебца. Н-е-е-ет же, сам сжирал, собака, и нас обирал…   

Патох-то кто?

Погадаев удивлённо обернулся. Сзади стоял худенький человечек с широкоскулым лицом, излучавшим беззлобие и желание участвовать в событиях, развернувшихся на берегу Полоя. Ошарашенный вопросом, Пантелей, хотел было грубо ответить невесть откуда явившемуся остяку, но сдержался, с интересом, осматривая пришельца. С косынкой на голове, телогрейке, облепленной чешуёй, таких же зачуханных штанах.

– Рабочую силу привезли, будем осваивать край. Не все доехали, умерли в пути.

 Человек покачал головой.

– Шибко плохо! Мой баба тоже сдох, дети сдох. Шибко плохо. Сапсем один! – голос остяка дрогнул.

– Ты откуда будешь? – спросил Пантелей.

– А-а?  Мой Пашка ... рыпак! Моя тут знают все. Чижапка – знают,  Нарым – знают, Каргасок – знают, Парабель – знают, – с чувством достоинства ответил остяк и поинтересовался:

– Твоя кто будет?

Всё хочешь знать! – вмешался Братков, – вон у дяди спроси, который на барже сидит. Он всё объяснит!

– А-а! Твая с баржи, закивал остяк, а пашто товара нет? Зачем пустой баржа?

Она не пустая, Павел, – угрюмо заметил Пантелей,  ещё недавно полным-полнёхонькой была, сесть негде, а ты говоришь – товара нет!

– О-ё-ё! – удивился остяк, – зачем так много?

– Я же сказалстроить светлую жизнь, – мрачно бросил Погадаев.

Сокрушённо покачав головой, Пашка отошёл. Пантелей услышал, как дитя природы тихонько запел:

 

Парабель мой, Парабель,

Весь ты извихлялся.

Лавка, сахар не до вес,

Брашка не удался...

Соболь ловим,

Белка бьём.

Бурундук в сельпо сдаём...

 

– Что происходит, товарищ начальник? – подбежал Огурцов. – Кулацкая морда на приклад напрашивается?

Бородатый мужик спокойно возразил: 

– Извольте, гражданин начальник, если руки чешутся, только я не кулаком буду, а заведующим базой ... 

– Проворовался советской власти, значит? Тем хуже…

– Не воровал я, гражданин начальник, государственное не сберёг… Испортилось… 

– Стой, Огруцов, – Погадаев одёрнул старшего конвоира. – Продолжайте… Как вас по батюшке?

– Крестили Иваном Щепёткиным, гражданин начальник.

– Женщина кричала: «Алеся» – странное имя, не находите? – поинтересовался Погадаев.

– Они из Белоруссии будут, муж партийный работник, не угодил властям – отправили в Сибирь.  И сгинули все, как есть …  

– М-да … Командуйте, Огурцов, пора идти.

Конвойная команда выстроила ссыльных в походную колонну. Люди приходили в себя, одевались и, несмотря на вечернюю духоту, «ёжились» от невзгод, свалившихся на плечи. 

– Меня не покидает ощущение, Илья Игнатьевич… Прям даже не знаю… Упустим организацию прибытия к нам выселенцев, вопросы обеспечения всем необходимым для жизни и работы, с нас с тобой спросят, причём, не за них, бедолаг! Видишь, чего стоит жизнь? Спросят за выполнение планов, показателей, и спросят строго! Как мыслишь-то, а?

– Мыслю я, Пантелей Куприянович, так... Самому бы не оказаться в этом строю, – произнёс Братков, пряча глаза от Погадаева.

– Тише ты! – одёрнул Пантелей председателя райисполкома, – думай прежде, чем херню городить!

– Полтора десятка человек, как корова языком слизала. Это ж надо?

– Значит, надо, Илья Игнатьевич! Садись на лошадь − и на кирпичный завод. Людей встретишь, накормишь, разместишь! Детишек десятка два наберётся – не больше, устрой в балаган, определи няньку – присмотрит.

– Будет сделано, Пантелей Куприянович!

– И смотри мне: пилы, топоры, ломы вывези к объекту завтра же, организуй складик и всё такое прочее – по учёту. Инструмент нужен, его ох как не хватает. И вообще, следуй принципу: расчёт на собственные силы! Всё! Отчаливай!

  Колонна выселенцев была готова к движению. Огурцов расставил красноармейцев по периметру и согласовал маршрут движения со Смирновым.  

– Давай так, Огурцов! Мой командир взвода пойдёт направляющим. Вы следуйте за ним.

– Идёт, товарищ начальник! Спокойней будет!

– Агеев! Ко мне! – махнул Смирнов помощнику.

– По вашему приказанию прибыл, – козырнул подбежавший чекист.

 – В райотдел за лошадью. Приведёшь спецконтингент на место дислокации. Маршрут следующий: пристань – больница – улица Советская и по томскому зимнику к объекту «кирпичный завод». Так он в планах называется, привыкай. Встретит председатель райисполкома Братков, покажет размещение спецконтингента. Вопросы?

– Никак нет!

– Действуй, и смотри – внимательней!

– Будет сделано! 

– Тебе, Шилов, задача особаяй. Организуй мужиков с тремя-четырьмя подводами и, не привлекая внимания сельчан, вывези трупы на кладбище и зарой там. Знаешь где. Лишние разговоры ни к чему! Верно говорю?

– Так точно, товарищ командир роты!

– Действуй, а я пообщаюсь с председателем крайисполкома. Не нравится его настроение, приболел, чё ли? 

– Приболеешь тут, товарищ командир роты! – ухмыльнулся взводный, – твориться чёрт знает, что! Первые выселенцы… А сколько хлопот?

– То ли ещё будет, Шилов, пожалуй, ты прав, но язык держи за зубами… Умничать вредно для здоровья! Усёк чё ли?

– Так точно!

– Давай!

Колонна двинулась к устью Шонги, впадавшей в Полой. Пантелей помнил о подъёме на яр с выходом на улицу Советскую. По ней лежал путь первой партии ссыльных выселенцев. Парабельцы не без любопытства провожали взглядами осуждённых на поселение людей. «Пригнали за тысячи вёрст неспроста», – говорили глаза чалдонов и попавшихся на пути остяков. Чем же провинились они перед страной,  строившей промышленные гиганты: Магнитогорский металлургический комбинат, автозавод ГАЗ, Челябинский тракторный завод, Уральский завод тяжёлого машиностроения, фабрики, гидроэлектростанции? Так писали в газетах. Чем же они оказались неугодными советской власти, строившей светлое будущее через трудовое воспитание людей?

Шаркая обувью, колонна брела по центральной улице Парабели. У церквушки, что справа, произошла заминка. Часть ссыльных остановилась и, повернувшись к храму лицом, осеняла себя крестным знамением, другие, напирая на них сзади, вызвали столпотворение. Это не понравилось конвою. Огурцов занервничал.

– Не останавливаться! Проходи! Проходи! 

Колонна шла, провожая взглядом обшарпанную церквушку, словно надеясь, что, пройдя мимо неё, найдут исцеление от бед и несчастий. Не помогло. Под отборный мат и пинки конвой гнал их за населённый пункт, где начиналась зелёная тайга.

– Не отставать! Шевелись!

Спустились в низину. Пахнуло болотной жижей, мхом, ягодником, а гнус, звеневший над плотью, совсем озверел. Если на реке, открытых местах тучи комаров, оводов и слепней от людей сдувало ветром, то в  тайге и болоте от него не укрыться ничем. Злющие твари с жестокостью жалили плоть, оставляя на теле волдыри, следы укусов. Люди жалкими пожитками укрывали лица, открытые участки тела, чтобы хоть как-то уберечься от невыносимой муки. Не помогало!     

    От дороги, что вела в направлении Томска, столицы Томского округа, свернули вправо ─ и вскоре вышли к поляне, где стоял бараки, сколоченные из тёса, горбыля, а далее – множество балаганов.

– Сто-о-ой! Пришли! – крикнул Агеев, ехавший на лошади направляющим колонны выселенцев. Чекист Парабельского райотдела ГПУ развернул лошадь к ссыльным и зычным голосом оповестил:

– Молитесь! Вот она, ваша Голгофа!

 

Глава 3

 

Солнышко последним лучиком-мазком скользнуло по лицам  несчастных и окрасило в бордово-тревожные тона распластавшийся над  ними небосвод. Смеркалось. Сгустившиеся краски уходившего дня, меняя контрасты жутковатых теней, размылись, превращаясь в светлую душную ночь. «Гуу-гуууууу», – вскрикнула неясыть и стихла, озираясь в ожидании отклика самки. «Ыыы-хыы-гыыыыыы», – отрелила ей болотная сова, пуча глаза на кусты, отделявшие поляну от таёжной глуши. Хищники вышли на охоту, выискивая детёнышам пищу, себе и, зачастую, не рассчитав усилий, сами становились добычей более крупных и хитрых зверушек, замыкая цепочки питания животного мира богатого Нарымского края.  

Здесь же на таёжной поляне, где неестественным образом угадывались собранные из дощатых щитов бараки, окончился путь в никуда пригнанной в Парабель первой партии ссыльных.

– Эй, народ! Становись! – взмахнул фуражкой Огурцов, помощник командира взвода Томского конвойного полка ГПУ.

Помкомвзвода присел на пень-колоду у кучи стружек и обрезков, оставшихся после сборки барака. Разорванная на части колонна спецвыселенцев, отмахиваясь от проклятого комарья, вышла на открытое место, насторожено вглядываясь в хвойный лес, оживший вдруг под напором ветра. Опустив на землю узлы, чемоданы, оставшиеся при себе с дороги на спецпоселение, люди в безмолвии ожидали решения Огурцова.

– Не иначе к грозе? Так что ли, товарищ командир взвода? – нахмурился начальник конвоя, обращаясь к Агееву, гарцевавшему на коне.

– Похоже, Огурцов, – согласился чекист, щурясь на иссиня-тёмную тучу, вылезшую из-за шумевших вершин кедрача.

Да-а-а, идрит твою налево, невезучий день сегодня, – вздохнул старший конвойный, отирая липкий пот с загривка спины. Э-э-х, передали бы контингент вам и назад… А та-а-ак, хлебай кисель из дождя…    

Не-е-е, брат, с кондачка не пройдёт. Оформим всё по порядку: сдал – принял, по стакану ─ и за следующей партией. Похоже, именно так и будет. Ещё свидимся, Огурцов. Однако, не нравится мне туча. Вишь, что творится, идрит твою корень?     

И верно, росчерком кривых зигзаг полыхнули зарницы, возвещая о приближении ночной грозы. Тревожный вздох громовержца едва слышимым рокотом недовольства прокатился по западу и пошёл дальше, сметая на пути стаи перелётных птиц, не успевших упасть в прибрежную осоку таёжных болот и озёр. Убедительные перекаты урчавшего грома прошлись над ссыльными, развеяв сомнения в отношении исключительности вышних сил. Природа сжалась в ожидании стихии, словно предполагая, что светопреставление, наметившееся разразится в ночи, очистит души людей от несправедливости и скверны.

Полыхнуло. Бешеный всплеск молнии разорвал небосвод на куски. Ослеплённые вспышкой люди, осеняя себя крестом, упали на колени. Дед Лаврентий зачастил скороговоркой молитву: «Господи Боже наш, утверждаяй гром, и претворяяй молнию, и вся деяй ко спасению дел руку Твоею, призри Твоим человеколюбием, избави нас от всякия скорби, гнева и нужды, и настоящаго прещения: возгремел бо еси с небесе Господи, и молнию умножил еси, и смутил еси нас».

         Ухнуло с такой силой, что крепкие мужики-бригадиры Мезенцев и Щепёткин, не ожидая милости от судьбы, пали на землю, искоса наблюдая за светопреставлением в взбесившейся ночи. 

– Уведём людей от сосны, Иван, ударит молнией – порешит всех! – крикнул Мезенцев Ивану Щепёткину. 

– Стой, дуралей! Охрана откроет огонь! Я к Огурцову.

– Давай быстрей!

Щепёткин рванул к начальнику конвоя.

– Гражданин начальник! Щепёткин я, бригадир.

– Куда прёшь, зараза? Стой!

– Товарищ … тьфу, гражданин начальник! Людей поубивает молнией! Уводите от деревьев выше – на открытое место к баракам. Видите, что творится?

– Мать твою ё … Куда вести? Кругом лес.

– Уберите людей к баракам, на поляне безопасней!

– Огурцов, – вмешался Агеев, сдерживая испуганную лошадь, – он  правду говорит. Командуй своим убрать людей на чистое место. 

   Начальник Томского конвоя, вытаращив глаза, дёрнулся к лежавшим на земле людям, вернулся и, заматерившись на чём свет стоит, заорал

– Конвой, слушай мою команду! Подъём! Людей к баракам! Петров, слышишь меня?

– Так точно, товарищ помкомвзвода, слышу, – откликнулся конвойный с рыхлой фигурой и животиком на выкат.

Назначенный Огурцовым исполнять обязанности командира отделения вместо утопшего в Полое Сидоренко, Петров оправдал доверие начальника конвоя.

– Какого хрена торчишь? – вскричал Огурцов. – Вперёд! 

Петров кинулся к людям, отдавая команды на бегу:

– Встать! Кому говорю? Встать, живо! Направление движения – бараки! Там – стой и на землю! Шевелись, сволочи! 

Люди вскочили, и, сбивая друг друга с ног, кинулись к дощатым сооружениям

Хорошо! Хорошо! Шевелись! Конвой, не отставать! Дед, какого хрена сидишь? Встать! Я кому говорю? Встать!

Петров взмахнул прикладом винтовки над головой старика.

– Какого …

И остановил замах оружием пролетарской справедливости, увидев обращённый в Небо иступленный взгляд бедолаги, просившего у Бога нечто для всех, подлежавших обесчеловечению в угодных нехристям условиях. Безумное выражение заросшего лица старца, шептавшего молитву Богу, остановило Петрова от решительных действий. Он остановился перед стоявшим на коленях стариком, вершившего молитву Богу: «Примирися, Благоутробне, к Тебе прибегаем, и богатыя щедроты Твоя ниспосли на ны, и помилуй рабы Твоя, яко благ и человеколюбец: да не попалит нас огнь ярости Твоея, ниже да снедает нас ярость молнии и громов Твоих: но обычное Твое употребивый благоутробие, укроти гнев Твой, и в благотишие воздух преложи, и солнечными лучами належащий мрак разсеки, и мглу в тишину претвори. Яко Бог милости, щедрот, и человеколюбия еси, и Тебе славу возсылаем Отцу, и Сыну, и Святому Духу, ныне и присно, и во веки веков. Аминь».

Окончив обращение к Господу, Лаврентий встал и, не замечая вылезших из орбит глаз Петрова, завершил молитвенный обряд уверованием в Добро:

– Всё обойдётся, обойдётся, – и, не спеша, пошёл за людьми, бежавшими к баракам под ослепительные вспышки молний.    

– Ну, дед, смотри мне, – новоиспечённый командир конвойного отделения бросился следом за старцем, проклиная службу и нелёгкий денёк, принёсший много хлопот.

Неожиданно ветер прекратился. Молнии ещё бороздили небо, раскраивая его на куски вдоль и поперёк, грохотало так, что, казалось, мир перевернулся… Ни дуновения свежести с реки, приносившей  хвойный запах скипидара, ничего, что всколыхнуло бы природу, замершую в ожидании наказания громонебесной стихией за провинность несчастных. Нырнул в дупло неясыть, не дождавшись болотной   совы. Замер в изумлении кедрач.

Тучей обволокло полгоризонта, раздался шум, он нарастал, приближался… Воздушная масса гнала перед собой пыль. И началось. На людей обрушился шквал дождевой воды, превратив в ничто едва теплившиеся комочки живых существ. Сбившись кучками у бараков, они жались друг к другу, испытывая неимоверный ужас от разразившейся грозы. Крестились женщины, прикрывая телами детей, метались мужики в темноте, взывая к Господу, чтобы облегчил страдания оказавшихся в неволе людей. И только дед Лаврентий, прижимая ладони к груди, стоял под ливнем, принимая на себя неистовство разверзшийся стихии.

– Ничего, обойдётся, всё обойдётся, – шептал бескровными губами старик.

Ночная гроза была мощной, но скоротечной. Шквалистым фронтом прокатившись через Парабель, залитую ливу, грозовой фронт перевалил через Обь и пошёл на Парбы, Ласкино, Лапин Бор, будоража остяцкие юрты, охотничьи заимки, вырывая деревья с корнями. И слабел, помаленьку чах, выплеснув злость на тымско-кетские болота, утих, принеся прохладу в духоту и зной последних дней.

– Дед Лаврентий, чего это? Кричу, кричу, оглох что ли?

Мезенцев подбежал к старику.

– Нет, Лександра, с Господом беседовал. Вишь, что деется? Пронесло…

Александр развёл руками.

– Я уж думал, случилось что с нашим старцем, а он с Богом общается. Убьёт молнией, дед, электричество – страшная сила! Слышишь? 

Старик пожевал губами.

– Не убило?

Бригадир, ещё под впечатлением прошедшей грозы, махнул рукой, что объяснять про электричество блаженному, не знавшему ни о плане ГОЭРЛО Ильича, ни о Волховской и Нижегородской гидроэлектростанциях, пущенных в прошлом году?   

– Не убило, но в следующий раз, дед, может с грозой не повезти. Сила, неуправляемая человеком.

Лаврентий улыбнулся.

– Силы божьи, Лександр, управляются Господом. Он приводит их людям, и отводит от греха.   

Дед зябко повёл плечами. Иссякнул вышний подъём старика. Всю дорогу от Ленинграда до Нарымской тайги поддерживал людей в минуты печали, уныния, безысходности. На первый взгляд дед Лаврентий казался странным. С благодушными голубыми глазами, он чаще сидел, запрокинув голову к небу, шевелил губами, словно беседуя с небесными силами. Кто его знает? Может, они открывали ему пути выхода из сложных положений. Бывало, старик уходил в себя, раскачиваясь высохшим телом в такт одному ему слышимым мелодиям души и тела. Улыбаясь, предсказывал погоду на завтра, неделю, месяц, снимал сглаз, порчу, лечил чирьи. Люди обращались к Лаврентию часто и не только с головной болью, ячменём на глазу – к нему шли за советом и добрым словом.

Мезенцев сдружился с дедом ещё в Ленинграде. Забавная вышла история. Они оказались в одной партии выселенцев, отправляемых в Сибирь до станции Томск. На посадке в теплушку, утеплённый вагон для перевозки лошадей, у Александра, тяжело пережившего события, связанные с арестом и потерей родных, закружилась голова. Ухватившись за предплечье стоявшего рядом человека, он опустился на землю и потерял сознание. Пришёл в себя под стук колёс болтавшегося на рельсах вагона. Первое, что увидел Мезенцев, придя в себя от охвативших сопереживаний, забитые людьми двухъярусные нары, печка-«буржуйка» с мятой жестяной трубой.

– Очнулся, бедолага? – улыбнулся сидевший рядом дедок и, не ожидая ответа Александра, утвердительно кивнул:

– Очну-у-у-улся. Будем знакомы: меня зовут Лаврентием. Поди старше твоих лет, значит, слушай меня, не ерепенься и лежи спокойно. Болезня у тебя несложная, не исхудал, молодой – пройдёт. Котомка твоя вона, всё на месте. Едем на поселение в дальние края.  Соображай, путь- дорожка – не близкая, значит, надо приспособиться, чтобы выжить. Главное – держаться вместях, иначе пиши-пропало – передохнем ещё в пути. Мужик ты ничего, верно, из антилигентов, будешь, значит,   выберем старшим, бригадиром. К людям я пригляделся, ещё народец подберём покрепче, глядишь и выживем. Вона, вижу мужик лежит с бородой, Иваном Щепёткиным кличут – ничего, степенный, уважает себя. Его позовём.

Мезенцев ещё бы слушал разговорчивого деда, приходя в себя от пережитых невзгод, но захотелось по сильной нужде. От внимания старика не ускользнуло желание Александра сходить по тяжёлому.

– Ага, понимаю, молодой человек. Встаём-встаём, идём – во-о-от сюда – в конец вагона, не наступи на человека. «Посудина» для оправления нужных человеку надобностей имеется, лично смотрел.  

Придерживаясь рукой за казённые «палати», где копошился, устраиваясь на ночь, народ, Александр пошёл, осторожно ступая меж лежавшими телами спецвыселенцев. В конец вагона, где так и остались стойла для лошадей, едва не опрокинул оцинкованную ванну с куском фанеры на ней. Здесь же расположилась семья из женщины лет тридцати, кормившей грудью ребёнка, и подростка, строгавшего ножичком палку.    

– Давай-ка без стеснений, парень, иди, – дед подтолкнул Александра к предмету исполнения желаний, – я с Кубрушками посудачу.

Оглядываясь на молодую женщину, Мезенцев пересилил себя и, скинув порты, испытал освобождение от давившей кишечник тяжести. Дед Лаврентий присел к кормившей матери и «загулюкал» с ребёнком, строя ему «козу». Чадо, округлив глаза на лохматого старика, не отпускало источник питания и чмокало быстрей, словно боясь потерять живительный кладезь молочка.         

– Ты бы, Анисья, не терзала себя, живи тем, что есть, – заговорил с молодой матерью дед, – ить на плечах двое сорванцов, береги себя.  Поможем, чем можем, не бросим. Мужик найдётся, куда денется? Может, в соседнем вагоне находится, ищет вас. Всякое бывает – люди теряются, находятся. Жисть-то – она вишь штука какая: не знаешь, где найдёшь, где потеряешь… Вона что, Анисья.  Слышишь, поди, меня?

Женщина всплакнула, утерев глаза расстёгнутой кофтой.  

– Слышу, дедушка, потерялись мы в самом начале, как взяли меня с детьми и родителями. Где они? Не знаю. Ни мужа, ни матери с отцом… 

 – Ничего-ничего, молодица, Бог терпел и нам велел. Верь в него – обойдётся: и родители найдутся, и муж обернётся. Поверь, моё слово верное, так и будет.

Дед встал, скрипнув суставами ног.

– Эх, старость, старость. Лександра, как там? Полегчало?

– И то правда, – подхватился откуда ни возьмись шустрый мужичонка в зачуханном армячке. – Чего занимать посудину-то? Освобождай, антилигент – гы-гы-гы.

Мезенцев прикрыл фанерой ванну, из которой несло запахом жизнедеятельности человека, и отошёл к Лаврентию, сидевшего с женщиной. Мужичонка плотоядно скользнул глазами по обнажённой груди Анисьи, всё ещё кормившей ребёнка и, пристроившись к ванне, с удовольствием издал протяжный звук.

– Ы-ы-ых, пошла …

– Маненько бы держал свои страсти при себе, – укорил его Лаврентий. – Не ровен час твои вольности могут нам не понравится. Я живу много, охалец, знаю, о чём говорю. 

– Гы-гы-гы, дед, уже испужал меня, страшно стало.

Мужик, наслаждавшийся процессом, данным человеку природой, вероятно, считал естественное не безобразным, продолжая издавать непотребные звуки. Лаврентий, кряхтя, поднялся, и ни Мезенцев, ни охальный мужичонка не заметили, как сапожный ножик, которым мальчишка выстругивал палку, оказался в руках деда. В следующий момент, заточенное на уголок стальное жало клинка, прижалось остриём к кадыку стервеца. 

Чиркну, и Бог меня простит, паскуда! Вон!

Тёмный мужичонка метнулся в угол, но, видно, урок усвоил плохо. Под утро через храп загнанных в вагон людей Мезенцев услышал возню у параши и, как показалось, сдавленный женский вскрик. Он вскочил и  бросился через тела людей в конец вагона, где оправлял естественные надобности в приспособленную из ванны парашу. Сквозь брезживший в окошке через колючую проволоку рассвет увидел того самого  мужичонку, зажавшего Анисье рот, и сорванную с женщины кофту. 

– Ах ты, тварь!

Александр рывком оторвал его от молодой матери и, пнув ногой фанеру, прикрывшую отхожее место, сунул головой в парашу.

– Ешь, скотина пархатая! Ешь!

На этом бы и окончились приключения дрянного мужичонки. Но после назначения Мезенцева старшим вагона, причём, не без участия деда Лаврентия, хитро построившего разговор с командиром конвойной роты, он остался в поле зрения Александра, как ссыльный, требующий особого внимания. Звали мужика Прокопием.         

Мезенцеву вспомнились первые дни знакомства с Лаврентием, человеком знающим, полезным в различных ситуациях, как бы жизнь ни закручивала их изначально. За длинную дорогу в Сибирь старик многое поведал ему, испытывая расположение и добрые чувства. Не скрыл и тёмных сторон своей жизни, искренне рассказав о времени, проведённом за уголовные дела в питерских «Крестах», поделился о потаённых духовных чувствах, открывших неугомонный характер. Оказывается, ещё в прошлом веке, ремонтируя в одном из корпусов знаменитой тюрьмы пятиглавую церковь Святого Александра Невского, он приобщился к Богу и уверовал в Господа Иисуса Христа. «С тех пор, – заключил дед Лаврентий в их неспешном разговоре, – его жизнь приобрела иное содержание». Хорошо показал себя тюремному начальству, за что досрочно освободился от арестантского наказания в виде содержания в одиночной камере. Завязал с уголовным прошлым и посвятил себя служению Богу. Но, видно, чем-то не угодил ему или новой власти большевиков и снова оказался в известных с молодости «Крестах».

После мытарств в питерской тюрьме был отправлен в один из богатейших монастырей царской России, правда, он имел уже иное название – Соловецкий лагерь особого назначения. Его арестантами были белогвардейские офицеры, священники, дворяне, интеллигенция, меньшевики, анархисты, социал-революционеры. Жили в дощатых бараках и землянках впроголодь, без медицинской помощи и элементарной одежды. Работали на лесоповале в жёстких условиях производственных заданий. Не выполнил норму за день? Возмездие следовало неотвратимо: холодный карцер, штрафной изолятор, расстрел на месте без разбирательств.   

Причём, расстрел, как норма социалистической защиты касался не только буржуазного класса, подлежавшего уничтожению, но и уголовного элемента. На Соловки уголовников поставляли регулярно, начиная от несовершеннолетних пацанов, схваченных за кражу во дворах, до известных урок, вроде Ивана Комиссарова, которого в уголовном мире славили воры всех мастей. «И всё же, – делился Лаврентий, – ему повезло больше, чем остальным арестантам Соловецкого лагеря». Его, как отработанную и непригодную рабочую силу, с группой возрастных мужчин, которым исполнилось семьдесят и более лет, отправили на материк и выселение в Сибирь. «Иди, дед, по этапу исправлять инакомыслие», – резюмировал председатель комиссии Управления северных лагерей при ОГПУ СССР, выдавая специальный пропуск, дающий право на покидание острова. С тем и оставил Лаврентий Соловецкий монастырь, не подозревая, что его ждёт о-о-о-о какая дорога: пригодятся и навыки, приобретённые в местах принудительного содержания ещё задолго до революционных преобразований в России семнадцатого года.  

Мезенцеву вспомнилась дорога в Сибирь не из-за пережитых чувств, связанных с потерей близких, родных – с этой болью смирился, а пониманием неизбежности происходивших в стране процессов. Шло очищение от всего старого, прошлого и сейчас, прибыв в конечный пункт ссылки – Парабельскую тайгу, он пытался свести чувства воедино. Ночная гроза прошла очищением через душу, опять же – не без участия старика Лаврентия, взывавшего к небесным силам, возвестив о начале жизни иными привилегиями, которые следовало блюсти в новых условиях. 

Послегрозовая прохлада не принесла успокоения мученикам, как не оправдала надежд на покой и возможность прийти в себя. Комарьё, слепни, мошкара, издавая мерзкий звон, набросились на мокрые тела бедолаг, дразнивших насекомое зверьё запахом крови. Живым покровом облепили людей, жалили через кофты, рубашки, приносили боль и страдания несчастным. Пухли искусанные мордашки детей. Расчёсы укусов ещё больше дразня остервенелый гнус, не знавший пощады ни к взрослым, ни детям. Матери, как могли, успокаивали малолетних чад, отгоняя комарьё ветками берёзы. Отовсюду слышались испуганно-истерические голоса людей:

– На погибель привезли, сволочи! Палачи!

– Молчать! Приказываю, молчать! – взревел выскочивший из барака Огурцов, решительно применив власть. – Петров, мать твою за ногу, строить людей! Пересчитать и доложить!

– Есть, товарищ начальник, – выскочил вперёд исполняющий обязанности командира конвойного отделения.

Вытаращив глаза и надув щёки до уровеня собственных плеч, конвоир скомандовал:

– Спецконтинге-е-е-ент, слушай мою команду! В шеренгу по десять – становись! Конво-о-ой, к исполнению обязанностей – приступить!

Люди зашевелились, послышались голоса бригадиров, призывающих обессилевших людей к построению по «десяткам». Спецконтингент, смирившись с выпавшей ему судьбой, выстроился. Люди на месте: никто не отстал, не потерялся в тайге. Агеев, курировавший от Парабельского ГПУ обустройство первого в районе спецпоселения, подсказал Огурцову:

Ты, помкомвзвода решай сам, но прислушайся чё скажу. Официально люди ещё твои, и ты отвечаешь за них в полной мере. Щитовых бараков – пять. В каждый можно засунуть по семьдесят человек, тесновато, конечно, но это лучше, чем оставить на улице. Смекаешь, о чём говорю?

– Ну?  

– Вот тебе и «ну»! Охранять легче до передачи в наше распоряжение. Думай, голова. Раздели на пять групп по семьдесят человек в каждой и загоняй в бараки. Охрана твоя. Извини, служба  есть служба. Парни, вижу, не исхудали у тебя, пусть служат – охраняют. Я поскачу на доклад начальству в Парабель, а ты уж, дружище, разбирайся. Скоро встретимся.  

– Угу, понял, – буркнул недовольно Огурцов. 

Командир взвода местного ГПУ Агеев, хлестнув коня,  поскакал в Парабель на доклад к Смирнову.

Утром, искусанные гнусом и чуть вздремнувшие люди, вышли по команде Огурцова из бараков, здесь же, сходили в отхожее место и перекусили из своих дорожных запасов. Солнце, как ни в чём не бывало после ночной грозы, пригрело теплом, гнус отступил в кусты, траву, давая людям прийти в себя от кошмарной ночи. На резвой лошади прискакал всё тот же Агеев и скомандовал Огурцову:

– Строй спецконтингент, товарищ помкомвзвода. Начальство жалует – само. 

Агеев был в хорошем настроении, радовался, что с прибытием в Парабель выселенцев, разнообразие в его обязанностях дарует ему привлекательную особенность. Его прямое начальство Смирнов, вероятней всего, будет меньше привлекать на розыск и ликвидацию  остатков колчаковского отребья, всё ещё казавшего зубы из таёжных заимок, не будет брать в засады на поимку кулацкого элемента, имевшего место в Парабели. «А уж с этими я разберусь», – думал Григорий Агеев, гарцуя на лошади перед спецконтингентом.

– Живей, Огурцов, живей, начальство на подходе.И действительно из лесной чащи на поляну выехало несколько всадников, бричек, запряжённых парой лошадей. Они подъехали к щитовым баракам, возле которых конвой выстроил, прибывших в Парабель ссыльных. Всматриваясь в прибывшее начальство, люди кое-кого узнали по событиям вчерашнего дня на берегу Полоя. Знакомыми оказались Братков, председатель Парабельского райисполкома, человек полный, с одышкой, явно мучившийся болезнями, приобретёнными в Нарымском крае не от сладкой службы во власти.Тяжело выбравшись из брички-телеги с каркасом, накрытым сверху брезентовой тканью, Илья Игнатьевич с некоторым страхом изучал стоявших перед ним людей. Всё ещё не высохшая за ночь одежда спецконтингента прилипла к телу, кое-как прикрывая искусанную плоть измученного за дорогу народа. В числе прибывших был Смирнов, начальник Парабельского райотдела ГПУ, подтянутый, со смешливо-ироничным взглядом молодой человек с несколькими чекистами в форме. Остальные представители власти были незнакомы. Но этот недостаток был формальностью, руководство дальнейшим развитием событий взял на себя Виктор Иванович Смирнов.

– Граждане ссыльные, – обратился он людям, приходившим в себя от событий у начавшей строиться Парабельской пристани, – как вы уже знаете, конечный пункт пребывания – объект «кирпичный завод». Именно здесь предстоит за короткое время обустроиться самим и одновременно возвести объекты социалистического строительства, о которых подробней расскажет, знакомьтесь – Илья Игнатьевич Братков. Не скрою. Оставьте дурные намерения о побеге и других вольностях, о которых, возможно, думаете, оказавшись в условиях Нарымского края. Во-первых, бежать некуда. На сотни километров непроходимая тайга, гнус, медведи, отсутствие возможности выжить, как летом, так и зимой, когда температура мороза переваливает за сорок градусов. Во-вторых, местное население – все поголовно охотники, следопыты, стрелки и не любят пришлых. Живыми брать не будут. Если даже добродетели найдутся, карающие органы ГПУ, стоящие на защите советской власти, исправят положение дел в соответствии с имеющимся у них правом при попытке к бегству. Граждане выселенцы, наши правила понятны?

Сидящий на коне Смирнов выглядел эффектно и убедительно. Чувствовался в нём бойцовский непримиримый характер командира и уверенного в себе человека. Поэтому Виктор Иванович, не церемонясь, ставил все точки над «и» решительно и бесповоротно.

– Таким образом, граждане ссыльные, представляю вам коменданта Парабельской районной спецкомендатуры Арестова.

К Смирнову на каурой кобыле подъехал средних лет худощавый мужчина в форме и кобурой на боку.

– Николай Васильевич с виду простой, но жёсткий человек, всю гражданскую отвоевал в Красной Армии по уничтожению полчищ Колчака. Представляю слово ему.

Арестов без предисловий скомандовал:

Голещихин! Ко мне!  

На старенькой кобыле подъехал небритый человек в форме с явными следами бурной жизни на лице в прошлом и, без сомнения, нынче тоже.

– Вот ваша власть, граждане ссыльные! Голещихин Фёдор Иванович – комендант посёлка, ваш Бог, отец и царь. Я внятно выразился?

Тишина среди прибывшего спецконтингента означала абсолютное понимание установки, определённой начальником Парабельского отдела ГПУ и начальником районной спецкомендатуры. В своём отношении к ссыльным они были солидарны во всём.

 

 

Глава 4

 

Рваные космы облачной пелены, цепляя макушки хвойного леса, окружавшего с незапамятных времён посёлок Марченки, с ливнями ушли на восток. Иней «черёмуховых» заморозков, лизнув пойму реки с интересным названием Горожанка, уступил место погожим денькам, вселяя надежды сельчан на смену ненастья летней порой. Слава Богу, на дерново-подзолистых почвах крестьянских хозяйств взошли зерновые, бульба, разная мелочь, обещая видный урожай.

Весной 1926 года бушевали медоносы! Пчелиные семьи сходили с ума от белого покрывала цветущих яблонь, слив, черёмухи, шалфея, возбуждаясь нектаром цветов – звенели, гудели, собирая аромат майского церковного мёда. Тепло забиралось в топи болот, угодья лесов, иссушая влагу с корочки прелой листвы, через которую лезли чистые лисички, маслята, моховики, белые, польские, зеленушки, опята. Подавались они на стол из погребов к напиткам в запотевших сосудах – с гвоздикой, перчиком, лучком колечками.

Ещё не парило. Спины девчат, щебетавших под розовым цветом пьянящей сирени, обдавало сиверком – ветром с озёр, череда которых раскинулась тут же, за сосновым бором. Озябнув, они бежали в клуб молодёжи, открытый комсомольской ячейкой в пятистенке бежавшего в Палестины мироеда. И − о  чудеса! Гостиная еврейского «кровососа», где хоть вешай топор от куривших самокрутки парней, становилась местом досуга горожанской молодёжи. Под звонкий смех и переборы гармошки парни с девчатами «откидывали» такие коленца – закачаешься!  

Богатую озёрами и хвойными лесами, чёрной ольхой, осиной, дубом территорию Горожанского района населяли кабаны, лоси, косули, волки, рыси, лисы, зайцы. Раздолье мужикам стрелить живность к тушёной бульбе в чугунке на печи! Охотники не гнушались тетеревом, глухарём, рябчиком, выставляя петли, силки, капканы. В пищу годилось всё, что кормило чумазых детишек, метавших на улицах бабки.

Минуло лихолетье мировой войны, революционных свершений. Партия ставила перед народом задачи социалистического строительства промышленности, сельского хозяйства. Районная власть реагировала на установки партийных органов с присущим ей энтузиазмом, куражом, принимая к неукоснительному исполнению сверху поручения, директивы, резолюции. Было о чём задуматься первому секретарю Горожанского райкома партии Мелентию Тадеушевичу Акимову. Несмотря на успешную посевную из собственного семенного фонда на посевных площадях и выполнение показателей, спущенных округом, спокойствия не было. Бодрый доклад заведующего сельхозотделом райкома партии Сысоя Янушкевича о видах на урожай не добавили оптимизма в тягостные думы Акимова. Милентий Тадеушевич ведал тонкости посевной, пропуская через руки едва ли не все семена, подготовленные к высадке в почву. Беспокоил лён.

– Милентий, лён – стратегическое сырьё, – стучал кулаком по столу первый секретарь Витебского окружного комитета ВКП(б) Рыжов после заседания окружкома. – Я это заявляю от имени партии!

– Делаем всё, что в наших силах, Иван Павлович! Действуют резервы, комсомольские ячейки, днями и ночами трудятся на полях мальцы, девчата.   

– Не заговаривай мне зубы – ма-альцы, девча-а-ата! «Песни» свои оставь для Лейзера Янкелевича Шкляра. Нужен результат, Милентий! Ре-зуль-тат! Как решается вопрос с синагогой? Когда изымешь под зерно?

– Вы ж знаете, товарищ первый секретарь… 

– Ничего не знаю! Зерно под крышу! И лён! Лён требует особого подхода! Слышишь меня? – О-со-бо-го! Тверьские к посеву готовы! Звонили скобари, интересовались – тоже порядок! Что мешает развернуться тебе  – косая сажень в плечах? А?      

– Так ведь…   

– Значит, так, Милентий! – «заиграл» желваками Рыжов, – посевную льна начнёшь с Оленина дня. Читай уголовный кодекс, дурья башка … Приняли в прошлом году … Что в республике делается? Видишь? Начальник ГПУ ходит вокруг да около! Скольких «под микитки взяли»? Знаешь? Имей в виду, что за срыв кооперации мера социальной защиты – расстрел! Понимаешь это? – зловеще выдохнул Первый, склонившись к Акимову. – На расширенном заседании бюро ЦК меня вызывал на беседу председатель ГПУ товарищ Пилляр!

– Понимаю, Иван Павлович, – Акимов опустил плечи, – с льном справимся, специалисты есть – разгребём! С синагогами непросто … 

– В-о-о-он в чём дело! Синагоги не по плечу? Хватит евреям читать молитвы и Тору! В работу их для укрепления советской власти! Иначе в отдалённые уголочки Сибири! Под Сморгонью в 1916 году мы с тобой за что давились немецким хлором? «Золотую горку» помнишь?  Сколько мальцев из крестьянских семей задохнулось в жёлтом дыму? Считал?     

– Когда ж это было…   

– Но было! А в 18-м что? Уезд голодал! Эпидемия, беженцы, дети! Партия нас с тобой послала в Смоленск за хлебом и мукой? Евреи же взвинтили цены на питание! Наживались! Сколько западных беженцев полегло с голодухи? А? Как решали вопросы с сынами Иудеи? О-о-о! Маузером и наганом! Комитет бедноты помог! 

– Это ж необходимость! Революционная! 

– Стоп-стоп, Милентий Тадеушевич! Не передёргивай! Говоришь необходимость? Революционная? Враги окружают страну не только из-вне, их много здесь, рядом с нами! Что говорил товарищ Сталин на XIV съезде партии в политическом отчёте Центрального Комитета? Или забыл? – насупил брови Рыжов. – Напомню! Товарищ Сталин указывал на проведение политики мира, вместе с тем на укрепление обороноспособности СССР! Чем Каменев и Зиновьев ответили?

– Выступили против линии партии!    

– Во-о-от! Против линии партии! Что они сделали? Ленинградскую партийную организацию превратили в опорный пункт борьбы с ЦК. Мыслимо ли это? А ты – синагога! На хрен! Под склады с зерном! Ещё в двадцать втором губисполком вынес распоряжение по синагогам – забрать! У тебя их в Горожанске восемь штук – солить собираешься что ли?   

– У меня три тыщи евреев, Иван Павлович! Сорок процентов населения справляют религиозные обряды, празднуют. Куда их деть? 

– Проредить! Мироеды! Когда прекратишь играться со своими евреями? Я тебя спрашиваю?  

– С каких пор, Палыч, евреи стали моими? 

Смахнув с дряхлеющей шеи пот, Рыжов, оглянулся на дверь кабинета.  

– Сигнал поступил, дорогой товарищ … Угу… Мол, благоволишь им, на должности ставишь…

– Выдвигаю по аттестациям и рекомендациям, – взорвался Акимов. 

– Т-с-с, чудак-человек! Ещё в партию дай рекомендации! Плачет по тебе сибирская тайга, Милентий! Ну, создал же в Горожанске кредитное сельхозтоварищество «Земляроб»? Партия сказала спасибо – помощь хозяйствам! Открыл в прошлом году маслозавод? Тоже плюс, люди не голодают, кушают сырок. А по какому принципу, Милентий, выдвигаешь назначенцев на ответственные должности – не знаю! – пожал плечами Первый. – Кто возглавлял у тебя недалече районную милицию?      

– Ришман, – поёжился Акимов, понимая, куда клонит Первый.

– О-о-о, Ришман! Где он сейчас, товарищ первый секретарь райкома партии?

– ?...

– Отвечу! В Северной области под Вологдой «косит» пилой тридцатиметровую «пшеницу» – строевой лес на шпалы в соответствии с правом ОГПУ на высылку сроком на три года как неблагонадёжного. А та-а-а-м ещё десять «припаяют»! Следующий вопрос, Милентий! Кого ты утвердил начальником милиции после Ришмана в связи с «длительной командировкой» последнего? 

Не зная, каким образом сгладить острый момент в еврейском вопросе, Акимов пожал плечами.

– Шульц…

– Шу-у-ульц? Издеваешься надо мной, Милентий? Когда научишься жизни? Немно-о-о-го! Пятый десяток шарахнул! – вскинул косматые брови первый секретарь окружкома КП(б)Б. – Слушай внимательно. В том же двадцать пятом году товарищ Сталин предложил съезду партии программу вовлечения среднего крестьянства в строительство социализма через кооперацию, подчеркнув, что если беднота и, прежде всего, батраки являются опорой рабочего класса в деревне, то середняк должен быть его прочным союзником. То есть, в сельском хозяйстве назревает революция! – выпучил глаза Рыжов! – понимаешь текущий момент?

– Понимаю, Иван Павлович, – вздохнул Акимов.

– Или опять же – думаешь, что Каменев и Зиновьев – тьфу, «новая оппозиция» и всё? Не-е-е-т, Милентий! Первый из Розенфельдов будет, второй ещё хлеще – Радомысльский, по матери – Апфельбаум. Вникаешь, куда клоню? – прохрипел Первый, навалившись грудью на стол.

– Куда клоните не вооружённым взглядом видно, Иван Павлович! А вот откуда зарядились этим посылом, ещё «допетрить» надо!   

Глаза Рыжова налились кровью. 

– Уж, «допетри», Милентий, сделай милость! Время такое! Руководящих инструкций из округа не читаешь, поэтому «подкован» так-сяк. Между прочим, гляди меж строчек… Загля-я-ядывай! Текущий момент, понимаешь? Пошлю к тебе заведующего общим отделом поработать с активом района. Иначе беды не оберёшься!  

– Присылайте, Иван Павлович, встретим хлебом-солью! Удобрений бы подбросили под лён – нужнее…

– Удобрений ему, хэх! Доиграешься у меня! Ох, доиграешься! Гни линию партии и тяни партийную «лямку», как положено! Слышишь меня?   

– Слышу, Палыч!    

– То-то же! Ладно, будя! Как там Янина, Вацлав, Агнеся? Малец-то, слышал, молодёжным «Коминтерном» заправляет? Видишь, приспособил синагогу под клуб – молодец! Молодёжь развивается! Сколько ему? 

– Восемнадцать уже – всё с комсомолом. Янина – ничего, мотается по району, Агнеська растёт, – оживился Акимов.

– Ты вот что! Мальца-то направь ко мне. Отдадим в наш Витебский пединститут. С Тихомировым уладим.

– Так это …

– Не перечь, Милентий! Суди сам, обучение по циклам: физико-математический, биологический, социально-исторический, что-то ещё есть… Выберет! Обучение четыре года, образование высшее. Чего думаешь! Посылай! 

– Спасибо за поддержку, Иван Павлович!

– Пока не за что! Сочтёмся! А я один… Как в прошлом году схоронил Казимиру, так и живу бобылём… Своих-то береги! И прошу тебя, Милентий, не забывай: партия – наш рулевой. Иди с ней в русле, выпадешь из него− пропадёшь к чёртовой матери без права переписки… И я не помогу: сам хожу под Богом! Имей в виду: назревают события… Хочется поделиться с тобой, но «грузить» не буду! Потом! Держи нос по ветру. Нигде, никому ни гу-гу… Мысли! – изрёк в завершение Первый.     

На том и расстались партийные руководители Придвинских территорий: Иван Рыжов – первый секретарь Витебского окружкома КП (б) Белоруссии и Милентий Акимов – первый секретарь Горожанского районного комитета партии.

 

 

 

Глава 5 

 

Возвращаясь по Ленинградскому тракту в район, Милентий Тадеушевич испытывал неясную тревогу. Ехал с тяжёлым осадком в душе, лениво понукая лошадей, запряжённых в конку. Пенять на Рыжова нечего, его товарища по мировой войне и революционным событиям в Придвинье, к бабке не ходи, терзало ЦК республики. И всё же беспокойство Акимова исходило из сферы, напрямую не связанной с его партийной или хозяйственной деятельностью: за эти направления он спокоен. На последнем заседании окружкома партии выдвинул предложения по развитию района и получил одобрение. Сегодня в беседе с Первым подтвердил свои намерения. Его тревожила позиция партийных органов власти в однобоком, с его точки зрения, подходе к еврейскому вопросу. «Скорее всего, – думалось Акимову, – Рыжов следовал установке сверху и как опытный руководитель проводил её в жизнь не в публичной политике на парткомах, собраниях, конференциях, а в личных встречах с руководителями территорий – персонально».

Циркуляра из Минска в виде директивы, постановления, резолюции в районы не поступало, значит, решение по еврейской теме ЦК КП(б) БССР принималось на закрытом заседании бюро! Какие из этого следуют выводы, можно догадываться, но первый секретарь окружкома партии намекнул, что еврейский вопрос во внутренней политике советского государства выделен Центральным Комитетом ВКП(б) в особую линию партии.  

От этой мысли и было тягостно на душе Милентия Тадеушевича! «Ишь, закрутили с евреями-то! М-да-а-а… Будь оно не ладно!». И, хлебнув из бутыли бимбера польской выдержки, приготовленного Адамусем Андроником, приятелем-беженцем мировой войны из-под Гродно, повеселел. 

 

Купалiнка-купалiнка,

Цёмная ночка...

Цёмная ночка, дзе ж твая дочка?

 

Мая дочка у садочку

Ружу, ружу полiць,

Ружу, ружу полiць,

Белы ручкi колiць.

 

Кветачкi рвець, кветачкi рвець,

Вяночкi звiвае,

Вяночкi звiвае,

Слёзкi пралiвае.

 

Купалiнка-купалiнка,

Цёмная ночка...

Цёмная ночка, дзе ж твая дочка?

 

В Горожанске Акимова беспокоили две синагоги – каменные, или , как их называли прихожане, «Первая» и «Вторая». «Первую» именовали ещё и «Старой». Обе находились во дворе 2-й Большой улицы и в жизни иудейской общины имели огромное значение. Особенно «Старая». В ней находились резные арон-кодеш и бима (ковчег для хранения свитков Торы и кафедра), выполненные в художественном вкусе ещё  стародавних времен, что определило их раритетность. Перенос ценных предметов иудейского культа в другое здание, по мнению прихожан семи официально зарегистрированных в Горожанске еврейских общин, привёл бы к их повреждению. 

Прихожане «Старой» синагоги предложили окружным властям, если  ими принято решение сделать из синагоги клуб, открыть его во второй синагоге, которая находилась по соседству со «Старой». Вход в неё был с улицы, что обеспечивало посетителям клуба удобство посещения, а вход в «Старую» синагогу обращён со двора – не удобно. Разумным это мнение считал и Акимов.

Ещё 1923 году власти губернии планировали в каменной «Старой» синагоге сделать клуб для досуга молодёжи, но вмешался отдел народного просвещения и признал такое решение нецелесообразным, объяснив руководству губернии, что эта синагога единственная приспособленная для совершения обрядов еврейской религии.

В Горожанске были ещё синагоги: три из них – на улице Невельской, одна называлась «Мясницкой», на улице Володарского – «Бошэс», на Пролетарской тоже. С иврита синагога – Бет Кнессет переводится как «дом собраний», и в жизни иудеев имеет более широкое значение, чем храм в православии или костёл в католицизме. В синагоге иудеи молятся, читают Тору, учатся и проводят собрания, праздники, общаются. В этом отношении синагога открывает двери для самых разных сфер деятельности.

Трёхтысячная еврейская община в жизни района играла существенную роль: в торговом, ремесленном деле, кустарном производстве. Евреи заведовали отделами райкома, состояли инструкторами, руководили промышленными и ремесленными предприятиями. Занимались лесопильным и кожевенным промыслом, розничной торговлей, скупкой сельскохозяйственной продукции: льна, пеньки, щетины − и через евреев-скупщиков продавали евреям-купцам, торговавшим с заграницей. Претензий по работе Милентий Тадеушевич предъявлял к ним не больше, чем таковые имелись к иным национальным этносам.  

В вопросах же кадровой дисциплины он исходил, прежде всего, из реальной полезности людей на рабочем месте, не особенно вникая в их национальную или конфессиональную принадлежность. Вместе работали, воевали, перебиваясь краюшкой хлеба, но и поднимались – ладили производство, растили хлеб, скотину, валили лес. В районе работали лесопильные, кирпичные, гончарные, смолокуренные, винодельные заводы. Имелся маслозавод, льнозавод, мельницы, бондарные, швейные, трикотажные, кузнечно-слесарные мастерские. Работала тракторная колонна – предмет особого внимания Акимова. Он мыслил её переоборудовать в машинно-тракторную станцию и собрать всю технику в кулак – ремонтировать, обслуживать. Действовали школы, больницы, фельдшерско-акушерские пункты, торговые точки. Однако ничего не попишешь! Руководителями этих предприятий, в основном, были представители еврейской национальности. Руководили успешно! С умом! Рачительно!

Акимов не скрывал от окружного начальства информацию о повальном пьянстве, имевшем место в районе среди ремесленников, кустарей, рабочих, крестьян. Еврейская же община проблем с зелёным змием не знала! Её лидер, известный в округе Лейзер Абрамович Шкляр, разводил руками, мол, люди у него ответственные, совестливые и религиозные. Испытывая не меньшие трудности, чем остальные национальности, проживающие в районе, община была управляемой и с пониманием относилась к новым веяниям советской власти. Трудилась! Какие претензии?

Он докладывал в округ о высокой смертности населения, детского в том числе, из-за отсутствия необходимых лекарств, специалистов врачебных профессий, вносил предложения о способах борьбы с культурным и образовательным невежеством. И опять же, вынужден был ставить в руководство этих направлений лиц еврейской национальности как наиболее образованных, способных, надёжных!  «Может, это закон диалектики по Гегелю?», – задумывался Милентий Тадеушевич, согласовывая очередные кандидатуры на вакансии заведующих, начальников, директоров, специалистов. Таким образом, в глазах еврейской общины Акимов слыл человеком прагматичным, хотел того или нет, отражающим её интересы, и пользовался уважением раввинов.

Чем не паритет взаимоотношений между районной властью и иудейскими приходами, результатом которых решилось обращение в оборот государства двух синагог, что нашло официальное отражение в «Ведомости учёта имущества, находящегося в ведении религиозных обществ, расположенных в Горожанске»? В одной из них открылся молодёжный клуб «Коминтерн», которым руководил сын Акимова – Вацлав, член комсомольской ячейки района. В другой  община справляла религиозные обряды, испытывая к руководителю района доверительные отношения.

Акимов знал, что не во всей республике евреи с энтузиазмом отдавали свои святыни. Расформированные недавно части особого назначения (ЧОН) – «коммунистические дружины», или «военно-партийные отряды» при заводских партийных ячейках районных, городских, уездных и губернских комитетах партии, созданные на основании постановления ЦК РКП(б) от 1919 года для оказания помощи Советской власти по борьбе с контрреволюцией, направлялись для подавления волнений при экспроприациях синагог и храмов. У Акимова деликатный вопрос решился плавно – без крови и репрессий!

Его, как партийного руководителя района, интересовали деловые и организаторские способности кадров, которых он лично расставлял на ответственные направления и участки работы. Национальность для него, в принципе, не имела значения. Сам он был из интернациональной семьи: сыном отца – поляка и матери – белоруски, не испытывая при этом ни морального, ни психологического дискомфорта. Владел польским, белорусским, знал еврейский язык будней – идиш, понимал иврит – язык молитвы, философии и бесед, таким образом, в еврейской общине был своим человеком.   

         Сдержанный на работе, в общении с людьми, быту, Милентий, бывало, приняв чарку бимбера, в котором плавилась уздечка из сыромятины, терял над собою контроль. В такие минуты ему казалось, что теория перманентной революции товарища Троцкого как двигательная сила революционного процесса в других странах имела право на жизнь! Вопреки всему святому и тому, что товарищ Сталин по этому вопросу имел иное мнение, Милентий Тадеушевич мыслил шире – в планетарном масштабе. Почему нет? Ноябрьская революция 1918 года в Германии сделала её Республикой. Революция в 1918 – 1919 годов в Венгрии привела к созданию правительства левых, и опять же – страна стала Республикой. И вперёд! На баррикады! Многого мог наговорить Акимов после чарки проверенного в боях напитка – о-о-о! Останавливали товарищи, сдерживали. На следующие утро Милентий Тадеушевич как ни в чём не бывало ехал в артели, поля, лесозаготовки, пилорамы,  и от вчерашнего всплеска эмоций не оставалось следа. 

Надо сказать, что Лейба Давидович Бронштейн (Троцкий) не был кумиром Акимова. Но в лихие революционные годы, когда в Придвинском крае «огнём и мечом» устанавливалась советская власть, ему нравились слова Троцкого, сказанные им на заседании реввоенсовета и опубликованные в газете «Правда»: «Нельзя, говорят, сидеть на штыках. Но и без штыков нельзя. Нам нужен штык там, чтобы сидеть здесь… Вся эта мещанская сволочь, что сейчас не в состоянии встать ни на ту, ни на другую сторону, когда узнает, что наша власть сильна, будет с нами… Мелкобуржуазная масса ищет силы, которой она должна подчиняться. Кто не понимает этого – тот не понимает ничего в мире, ещё меньше – в государственном аппарате».

«В чём не прав еврей Бронштейн», – размышлял Акимов. – На штыках − и никаких гвоздей! Сегодня Иван напомнил ему о наведении революционного порядка наганом и маузером. Хотя стоп! Разберёмся! Полгода назад, в октябре 1926 года, товарищ Сталин при поддержке Бухарина вывел Троцкого из состава Политбюро ЦК. «Объединённая оппозиция» во главе с Троцким, – писалось в этой же «Правде», – вела широкую критику разработанной Сталиным в противовес «мировой революции» – доктрины «построения социализма в одной стране», требовала проведения в СССР «сверхиндустриализации», «повернуть огонь направо – против нэпмана, кулака и бюрократа. Бухарин, в свою очередь, обвинил оппозиционеров в намерении «ограбить деревню» и в насаждении «внутреннего колониализма». 

Такая же история случилась и с Евсеем-Герши Радомысльским (Зиновьев). Буквально на днях, в апреле 1926 года, его вывели из ЦК, членом которого он был с 1907 года, исключили из партии и выслали. Сторонники Зиновьева не остались в стороне и тоже понесли наказания по партийной и служебной линиям.

Из Политбюро и Президиума ЦИК СССР был выведен и Лев Ро́зенфельд (Каменев). «Чёрт его знает, что творится, – прохрипел Акимов, подсунув под спину охапку сена. Выходит, еврейский вопрос в политической жизни страны лежит на поверхности: Троцкий, Зиновьев, Каменев – три еврея – «богатыря-новатора»! Ай-я-яй! Ну, родимые, шевелись, – стегнул вожжами лошадей.

«Что же получается? – мыслил Милентий Тадеушевич, – в ближайшее время еврейская тема выйдет на уровни партийной власти, где ей найдётся обсуждение в критике, самокритике, потери бдительности! Захлестнёт волной глубинку. Кто не успеет отскочить или пригнуться, сметёт революционным ураганом! Рыжов знал, что делал, настучав по моей голове за либерализм к еврейской общине. Эх, грехи, мои тяжкие! Когда это кончится?» – вздохнул Милентий Тадеушевич, приложившись к бутыли.

 

Дзе нi едзем, дзе нi йдзём, -

Карчмы не мiнаем.

Як працуем - то не п'ём,

А ў гасцях гуляем.

 

Чарка на пасашок -

На марозе кажушок.

А за ёй чарговая

Чарка аглаблёвая.

 

I няма такога дня,

Каб было без свята.

Што нi госцi - то радня,

Не пусцее хата.

 

Эх, славянскае жыццё -

Стрэчы ды растаннi.

Пасля чаркi забыццё,

Потым - пакаянне.

           

            Незаметно дорога привела домой к рублёной прошлым летом избе с пристройками и скромным огородиком.   

        – Адчыняй жонка, муж прыехаў! – крикнул Милентий, привязывая лошадей к изгороди дворовой пристройки.

Он слышал, как в сенцах гремела Янина, нащупывая задвижку двери.

        – Чую! Дзе цябе чэрці носяць да раніцы?

Прымай, потым! Падшыванца на месцы?

– Вацлаў ў клубе, Агнеся спіць!

– Добра! Вячэраць не буду! Спаць! Потым раскажу!

Ох, горое маё, горкае! Ідзі уж!

         Милентий жил с супругой в семейном согласии и по партийной линии – тоже. После прихода с войны, Янина разделила с ним неугомонную жизнь в период революционных преобразований, родила ему сына, дочь, не мучила упрёками. Удачная сложилась у них семья и общая позиция по вопросам, связанным с жизнью в районе, борьбой с невежеством в образовании и вероисповедании.

 

 

Глава 6

 

Янина Адамовна Акимова работала инспектором в отделе просвещения Горожанского райкома партии. Используя классовый, рабоче-крестьянский подход в воспитании народных масс, несла в них культурное просвещение, открывала избы-читальни, клубы, библиотеки, выступала с лекциями перед населением. Комплектовала белорусские, еврейские, русские, польские школы.  

Сегодня посетила местечко Езерище и посёлок Марченки. Отвезла в фонд библиотеки книги и, пользуясь случаем, согласилась принять участие в расширенном заседании комсомольской ячейки. В повестку дня комсомольского собрания был включён вопрос о политике белорусизации в республике, принятой II сессией Центрального исполнительного комитета БССР от 15 июля 1924 года. Белорусизация была официально провозглашена в качестве государственной политики, однако вызывала много вопросов у других национальных меньшинств. Поэтому Янина Адамовна приняла просьбу секретаря комсомольской ячейки Стаса Бурачёнка, чтобы обсудить с молодёжью линию Центрального комитета партии большевиков в столь деликатном вопросе

В клубе, где планировалось заседание ячейки, Янину Адамовну встретил секретарь комсомольской ячейки.

Скажу табе, Стас, часу ў мяне не шмат. Пасля працы зьбяры хлопцаў у бібліятэцы. Я хачу, каб у нас атрымалася размова, а ня вечар пытанняў і адказаў. Дамовіліся?

Будзе выканана, Яніна Адамаўна, – отрапортовал шустрый малец, улыбнувшись инспектору из района.

А можна я «Падцягніся» не саюзную моладзь? Хлопцам цікава паслухаць.

Ну, вядома, кліч! Пагаворым з імі і на прадмет ўступлення ў камсамол.

Сапраўды! Я і не здагадаўся!

Дзейнічай, я буду ў габрэйскай школе. Дарэчы, як там з «першасную арганізацыю»?

Працуем, Яніна Адамаўна – замялся секретарь.

Што значыць, працуем? А вынік?

? ..

Значыць, так! На лекцыю прыходзіш з планам работы суполкі на год. Паглядзім вашы перспектывы і гарызонты ў агляднай будучыні. Баявітасці павінна быць у тваёй працы, Стас, баявітасці! Усё! Я пайшла!

Выступления Янины в глубинке района были важным направлением в её работе с населением по разъяснению массам политики партии. «Подкованной» комсомольской молодёжи не хватало комментариев положений отдельных документов, которые предусматривали исполнение  в практической плоскости. Нахватавшись «вершков» от приезжавших из округа не очень внятных в изложении материала лекторов, заряженная революционным порывом молодёжь воспринимала партийные постановления, решения со свойственным ей максимализмом, претензиями к жизни, людям, миру – вообще. Отчего возникали бескомпромиссные крайности в выборе мер, требований и действий, призванных приблизить поставленные цели по принципу или всё сразу и обязательно сейчас, или ничего!

Тема белорусизации в том виде, в каком она подавалась поселковой и местничковой молодёжи товарищами, приезжавшими в множестве из райкома и окружкома с толстыми для убедительности портфелями, не всегда отражала её истинное содержание. На официальном уровне считалось, что преобладание в республике белорусского населения, особенно в сельской местности, способствовало росту национального самосознания основной этнической группы – белорусов, подчёркивало её значимость. С этой точкой зрения трудно было не согласиться. Но такой подход в политике ЦК КП(б) БССР вызвал сопротивление и недовольство остальной части населения – русских, евреев, поляков. Особенно чувствительны к новой ситуации оказались квалифицированные рабочие, служащие, интеллигенция из числа русскоязычного населения и евреев, составляющих основу жителей в городах.

Еврейским бюро ЦК КП(б) БССР по развитию советской еврейской культуры еврейская тема поддерживалась на государственном уровне. В Белоруссии массово открывались еврейские школы, отделения в высших учебных заведениях, образовывались национально-территориальные советы. Таким образом, между этническими группами населения возникли противоречия в быту, социальных отношениях, на работе, о которых Янина Адамовна знала не понаслышке. Она видела перегибы в реализации политики белорусизации в республике, переживала и поэтому не отказывала в выступлениях перед молодёжью в сфере, связанной с отношениями между национальными группами, сутью которой являлось определение форм, задач и содержание деятельности государства.

 Этот раз не был исключением. Ей хотелось посмотреть одну из еврейских школ, ученики которой заканчивали первый учебный год. В райкоме партии обсуждался образовательный уровень молодёжи, который не отвечал требованиям, необходимым для поступления в вузы и техникумы, его ценз был ниже, чем у сверстников из Витебска. Причин было много: неразвитое образование на местах, запрет еврейской молодёжи в получении религиозного образования, закрытие хедер – еврейских начальных школ, преследование меламедов – учителей, что привело к образовательному вакууму в местах компактного проживания еврейского населения.

Навязывание национальных школ сверху с преподаванием на идиш не обеспечивало получения качественного образования, оно оставалось низким, что объяснялось нехваткой квалифицированных специалистов, учебно-методической литературы, убогим состоянием учебных помещений.

В силу вековых традиций и обычаев подавляющее большинство еврейской молодёжи с юного возраста училось в хедере. Меламеды учили читать на иврите, идише, прививали почтение к книгам, уважению к еврейским законам. Обучение начиналось с раннего утра и с перерывом на обед продолжалось до семи-восьми часов вечера. Еврейские  дети получали образование с детства, оно прививалось жёсткими требованиями учителей.

Янине Адамовне хотелось на примере одной из еврейских школ понять процессы образовательной системы, организацию уроков и сделать соответствующие выводы для выработки предложений. Её встретил директор национальной школы Моисей Ицкович Гейман – бывший учитель хедера, человек преклонного возраста, в традиционной одежде из шерсти и шляпе. По-светски раскланявшись с инспектором из района, он приветствовал её почтительной улыбкой мудрого человека.  

– Рады видеть вас, Янина Адамовна! Как добрались?

Мне не привыкать ездить в глубинку, Моисей Ицкович – работа! А вы, я вижу, неплохо устроились:  исправное помещение, чистота, порядок!

– А кто это оценит?

– Не прибедняйтесь, Моисей Ицкович, не прибедняйтесь! – улыбнулась Янина Адамовна, – с вашим-то опытом. А дел очень много. Вам не кажется?

– С какими такими делами пожаловали? – насторожился наставник еврейской молодёжи. 

– Хотелось бы глубже понять принципы преподавания в вашей школе, методику, перспективы выпускников при поступлении в техникумы, высшие учебные заведения. Не возражаете?

Разве у меня есть выбор, Янина Адамовна?

– Выбор есть всегда, товарищ Гейман, нужно знать, когда и как им воспользоваться! Не находите, Моисей Ицкович? 

– Нуда, нуда! – кивнул меламед. – Принципы нашей школы известны с древних времён, и мы их не меняем в отношении учеников.

– Насколько я знаю, у вас в хедере были проблемы с языком? Имею в виду, что обучение шло на идиш, а молитвы читались на иврите. Так ли это, что ученики младшей группы, заучивая молитвы на иврите, не всегда понимали их смысл и содержание.  

Гейман тяжело вздохнул.

– Вы хорошо осведомлены о наших проблемах, Янина Адамовна! Хедеры закрыты, меламеды запрещены, а ведь они иврит преподавали молодёжи с малолетнего возраста. Трудно, но работаем, – развёл руками иудей. 

– Есть ли среди ваших учеников выходцы из мелкобуржуазной среды, сионистских кругов? – осторожно поинтересовалась Акимова.

– Ни боже мой, – воскликнул Гейман, – у нас приличное учреждение, и мы трепетно относимся к нашей репутации.

– Уважаемый Моисей Ицкович, поймите же, что мои вопросы имеют право на жизнь?

У директора опустились плечи. 

– Я многое видел в жизни … И желаю нашим детям, чтобы они получали образование в городе, но их семьи не имеют средств на обучение и не принадлежат... Как бы это выразиться?.. 

– К привилегированному рабочему классу? – усмехнулась Янина Адамовна.

– Я этого не сказал… 

– Но подумали?

– Помилуйте, о чём может думать старый еврей?

– Не лукавьте, Моисей Ицкович, если угодно, поясню. В нескольких учебных заведениях национального направления была проведена аттестация студенческой молодёжи, и что вы думаете?

– ?..

– Не осведомлены или

– Ни то, ни другое… Решение властей принимаю как должное, Янина Адамовна!

– Вот как? – пожала плечами Акимова. – Хорошо, продолжу. В результате проведённой аттестации многие студенты еврейских отделений были отчислены из институтов! Причём, из института учителей для еврейских школ при Белорусском университете. Вам не кажется, что, исходя из реалий сегодняшнего дня, надо внимательней относиться к кандидатам в студенты? 

– О, да, конечно, Янина Адамовна,– вдохнул иудей. – Мальчиков всё труднее отдавать в ремесленное производство, торговлю, а кто и работает в этой сфере – задавили налогами. Ох, грехи наши тяжкие.

– Ладно, Моисей Ицкович, согласитесь, что предстоит ещё многое осмыслить! Приглашайте на урок. Не помешаю?

– О чём вы говорите, Янина Адамовна? Что желаете посмотреть?

– Учитывая, что идиш я владею не очень…

– Понимаю! Посетим урок белорусского языка – это здесь!

Директор национальной школы показал на приоткрытую дверь соседней комнаты.

– Уроки белорусской мовы даёт Либа Симоновна. Детям её предмет нравится.

         Свыше полутора десятка учеников в широких кепках, расположившись за сколоченными столами, слушали женщину средних лет. 

– Продолжайте, продолжайте, – улыбнулась Янина Адамовна, пройдя с директором школы к открытому окну комнатушки.

– Присаживайтесь, товарищи, во втором ряду – пригласила учительница Акимову и Геймана. – Знаете ли, наши дети не всегда имеют возможность посещать занятия, помогают родителям…

– Ничего, продолжайте, мы с Моисеем Ицковичем послушаем.

Урок продолжался на идиш. Янине Адамовне не составило труда овладеть темой занятий, оценить профессиональную подготовку учителя белорусского языка. Чем дальше учительница вела урок, тем больше нравилась Акимовой. Янина Адамовна обнаружила в ней педагогические навыки в изложении материала, методическую технику, исключавшую непродуктивную трату учебного времени, отведённого на урок.

Понравились ученики. Глазёнки мальчишек 12-13 лет безоговорочно внимали учителю. Янине Адамовне подумалось: «Внимание и послушание учеников не относится ли к одной из 613 заповедей иудеев,  которые прививаются в еврейских семьях?». Изношенные рубашонки, рваные штанишки детей вряд ли относят их родителей к мелкобуржуазной среде, где достаток обнаруживается многими вещами.

Урок скончаны, – объявила учительница, – ці ёсць да мяне пытанні?

Наставница мовы без смущения смотрела на Акимову, имея в виду, прежде всего, возможные вопросы инспектора районного отдела просвещения.  

– Отпускайте детей, Либа Симоновна, если есть время, останьтесь минут на десять. Не возражаете, Моисей Ицкович?

– О, чём вы говорите, Янина Адамовна? Присаживайтесь, Либа Симоновна, мы не задержим вас долго.

Акимова развела руками, показывая всем видом, что получила удовольствие от присутствия на уроке белорусского языка.

– Мне понравилось, как подавался материал. Вне сомнения, вы владеете методикой организации коллективной работы: дети слышат вас, внимают, предмет вызывает интерес. Отсюда и обратная связь: выразительное чтение, чёткое написание на доске, внятные ответы обучаемых. Материал темы занятия усвоен. Добавить нечего, Моисей Ицкович, у ваших мальчиков есть шанс выбиться в люди! Как вы считаете?

– Ваши бы слова, уважаемая Янина Адамовна… Еврей тяжело вздохнул. – Спасибо.

– Не прикидывайтесь, товарищ Гейман – веселей, кому сейчас легко, скажите мне?

– Да-да! Понимаю!

– Впечатления у меня остались хорошие. Спасибо и счастливо оставаться! Провожать не надо!

Янина Адамовна пошла в клуб. Там уже под руководством Стаса Бурачёнка собирались члены комсомольской организации – ребята и девчата от четырнадцати лет и до возраста молодых людей, имеющих семьи. Тянулись любопытствующие, желающие поучаствовать в работе комсомольцев, приглядывались, оценивали.

Янина Адамовна, не теряя времени на лузганье семечек,  решительным образом переломила подсознание четырёх десятков слушателей в нужном направлении.

– Добрый вечер, молодые люди! С кем не знакомы, представляюсь – инструктор отдела районного просвещения Акимова Янина Адамовна. Прошу любить и жаловать! Какие будут предложения по языку общения?

– Давайте на русском! – откликнулись из задних рядов, – мы поступаем в ветеринарный институт – пригодится.

– Возражений нет, товарищи?

– Давайте на всех языках!

– Принимается!

Акимова вышла к трибуне. Из мутного графина плеснула в стакан воды и обратилась к молодёжи.

Таварышы! Перш за ўсё я хачу, каб усе зразумелі сутнасць ўтрымання палітыкі беларусізацыі, і чаму яна праводзіцца ў нас у рэспубліцы з улікам нацыянальнай спецыфікі. Змест палітыкі беларусізацыі разглядаецца ЦК КП(б) БССР у комплексе мерапрыемстваў, якія развіваюць і распаўсюджваюць беларускую мову, культуру ў рамках рэспублікі, ствараюць нацыянальную сістэму адукацыі, дзе вялікае значэнне надаецца побыце, традыцыям, самабытнасці беларускага народа. Не сакрэт, што праца па гэтых напрамках дзейнасці спрыяюць вылучэнню прадстаўнікоў беларускай нацыянальнасці на партыйную, савецкую, прафсаюзную і грамадскую працу. Заўважу, таварышы, што галоўнымі пытаннямі ліпеньскага (1924) і студзеньскага (1925) пленумаў ЦК КП(б)Б былі чарговыя задачы і мерапрыемствы ў нацыянальнай палітыцы. Быў падтрыманы дэвіз «Уся КП(б)Б павінна гаварыць на беларускай мове». Або ёсць іншыя думкі, таварышы?

По залу прошёлся шумок, который, оказывается, не оставил молодёжь равнодушной к заявлению Янины Адамовны в области развития белорусской темы. «Не резко ли начала, сразу в карьер? – подумалось Акимовой, – а, может, и к лучшему». Выступавший на 1 Мая в райкоме партии товарищ из ЦК республики недвусмысленно заявил: «Политику партии и правительства, товарищи, проводите в народные массы смело и решительно. В этом вопросе нет места мелкобуржуазной либеральности».

– Прычым, звярніце ўвагу, таварышы! – подчеркнула Янина Адамовна, – беларускай мовай валодае да 80% служачых цэнтральных дзяржаўных устаноў, што кажа аб тым, што ў нас ёсць усе падставы да росквіту беларускага асветы і культуры. 80% агульнаадукацыйных школ перайшлі на беларускую мову навучання. Партыя надае важнае значэнне ліквідацыі непісьменнасці. У пачатку 20-х гадоў, вы ведаеце, у павеце была створана надзвычайная камісія па ліквідацыі непісьменнасці, дзякуючы якой у вас у мястэчку, суседніх вёсках ўтвораны пункты ліквідацыі непісьменнасці і школы для непісьменных. Каму, як не мне, інспектару аддзела адукацыі райкама партыі, прыемна сказаць вам з гэтай трыбуны аб паспяховым выкананні на месцах і гэтага рашэння Цэнтральнага Камітэта. І ваша камсамольская ячэйка зрабіла не мала для таго, каб скончыць з непісьменнасцю ў мястэчку! Што ты пра гэта скажаш, Стас? Зьвярніся да людзей!

Комсомольский лидер, не ожидавший решительного напора от Акимовой, мял в руках видавшую виды кепку.

         – Да встань же, наконец! По-русски звучит убедительней? – завелась Янина Адамовна. – Есть ли, Станислав, понимание у комсомольцев, что в республике, Советском Союзе в области молодёжной политики происходят большие перемены, и вам, молодым, отводится наипервейшая роль в образовательном процессе?

         – У нас есть школа, где преподавание ведётся на белорусском языке. 

        – У вас есть и еврейская школа, которую не следует отделять от белорусской!

        – Об этом и речи нет! На заседании ячейки мы обсудили вопрос о приобщении к школам детей бедноты, правда, хвастаться нечем… 

        – Не убедили родителей?  

       Станислав вздохнул.

        – Дети вынуждены идти на подённую работу к кулакам и мироедам … Не до учёбы, одним словом… Комсомольцы тоже ломают хребты на сельских эксплуататоров … Скажи, Юзик! 

        – А-а-а, что говорить? Все знают: бацька погиб в гражданскую, у мацi нас трое … Вот и горбатимся на Беню Соломенского – кормит!

        – Это не тот ли Беня, у которого жена Песя?

        – Песя – та ещё стерва! Промышляет ростовщичеством.

        Акимова кивнула. С пассией Бени Соломенского она встречалась в отделе народного просвещения, куда Песя пришла с упомянутым Беней просить открытия в местечке хедеры. Соломенский явился в кипе. Акимова сделала ему замечание, объяснив, что атрибут верующих  евреев – кипу, следует носить вне государственных учреждений. На что Песя надменно бросила: «Мой Беня, любезная, член национального еврейского совета!».

          – Тем более, – заметила Акимова, – уважайте инструкции Центрального комитета партии, это вам пригодится.

         Поджав накрашенные бантиком губы, Песя затаила обиду. А зря! Фамилия Соломенский снова всплыла. Тогда ему в райкоме партии объяснили, что открытие хедера противоречит политике государства в отношении к религиям вообще – опиуму для народа, отчего начальные религиозные еврейские школы не входят в категорию разрешённых учебных заведений. Соломенский понял, что перечить государству в политической линии опасно для здоровья и можно оказаться на Соловках или строительстве Днепрогэса, где не будет заботливой Песи. Затаился.

          Устремления Соломенского понятны. Ситуация в еврейской среде Западной Белоруссии, отошедшей к Польше по Рижскому договору, демонстрировала усиление в умах евреев протестных явлений по обе стороны границы. Еврейская «черта оседлости», значительное количество еврейского населения в городах и местечках, становление еврейского рабочего класса, сложное социально-экономическое положение основной массы евреев, их политическое неравноправие, процветавший на государственном уровне антисемитизм требовали создания еврейских политических партий и организаций, способных отстаивать их интересы. Все эти веяния, характерные для еврейского населения Западной Белоруссии, переносились через границу на территорию БССР, прорастая в умах «советских евреев» Белоруссии возможностью легализоваться и противопоставить себя государству.

        – Добра, я зразумела, таварышы! З кулацкія мироедством будзем змагацца! Не за гарамі той час, калі ва ўсіх вас будуць роўныя магчымасці ў атрыманні адукацыі. Можа хто-небудзь з вас падзяліцца сваім бачаннем ў пазначаным пытанні і мы разам паразважаем над тэмай.

        – Можна мне, – поднял руку чернявый паренек.

        – Калі ласка з месца! Слухаем вас!

        – Мне думаецца, што ў палітыцы беларусізацыі Цэнтральны камітэт камуністычнай партыі (бальшавікоў) БССР хоча бачыць нейкі набор мерапрыемстваў па развіцці беларускай мовы, культуры, вывучэння гісторыі Беларусі, побыту, традыцый … І ў гэтым, мне здаецца, Яніна Адамаўна, ёсць недагляд з пункту гледжання іншых нацыянальнасцяў, якія пражываюць у рэспубліцы. Да прыкладу, у нас у мястэчку большая частка насельніцтва яўрэйскай нацыянальнасці …

       – Реплика понятна! Слушайте дальше! II сессия ЦИК БССР VI созыва в 1924 году определила практические мероприятий в области осуществления национальной политики. В постановлении сессии от  17 июля отмечено: «С целью более полного обеспечения прав национальных меньшинств в БССР поручить Совнаркому при окончательном определении состава районов и сельсоветов обеспечить возможность выделения местностей с преимущественно еврейским, польским, латышским, литовским и другим населением в самостоятельные административные единицы в случае, если такое выделение не будет резко нарушать основы и системы нового административного деления республики». В порядке реализации соответствующего решения в том же году в республике созданы семь еврейских и два латышских национальных Совета, а спустя год, образованы ещё одиннадцать еврейских, два польских, пять латышских, один немецкий и один русский национальных Совета. Согласны со мной?

       – Определённо согласен! – улыбнулся подросток.

       – Далее. Советы образованы по национально-территориальному признаку с учётом интересов основных национальностей, проживающих на территории БССР. Причём, обратите внимание, молодой человек, большинство белорусов живёт в сельской местности и разговаривает на белорусской мове. Русские и евреи, в силу известных причин, проживают в городах и местечках, общаясь на русском языке. Данный факт учитывается положением о национальных советах и уравнивает права всех слоёв населения республики. Выгодно ли такое положение дел с точки зрения развития белорусской государственности? Не задавались таким вопросом?

      – Об этом надо спросить Беню Соломенского, – выкрикнул кто-то из зала.

      – Беню! – загалдела молодёжь! – Сюда его! Спросим!

      – Стоп, стоп! – подняла руку Акимова, – эмоции − не лучший союзник праведных дел комсомольской организации. Придёт время − спросим с Соломенского! Сейчас важно взять на вооружение Ленинские идеи и решения XIV съезда ВКП(б) об индустриализации, которые развиты постановлениями XV конференции ВКП(б) и пленумов Центрального Комитета. Генеральная линия партии на индустриализацию страны осуществляется курсом экономического строительства под таким углом зрения, чтобы СССР из страны, ввозящей машины и оборудование из-за межи, превратилась в страну, производящую их. В обстановке капиталистического окружения важно не допустить  превращения СССР в экономический придаток капиталистического мирового хозяйства, а наоборот – представить его самостоятельной экономической единицей, строящей социализм. Понимаете, товарищи?

        Зал молчал. Слышно было, как механик закладывал в аппарат бобину с лентой. После лекции планировался просмотр художественного фильма. В посёлке «крутили» «Сороку-воровку», «Поликушу», «Герасима и Му-му», «Падение династии Романовых». Когда лента рвалась, громко кричали: «Механика на мыло!». Культурную жизнь глубинки Придвинья Акимова знала не по наслышке, её поразили фильмы: «Броненосец Потемкин», «Мать», «Конец Санкт-Петербурга», «Шинель», «С.В.Д.», другие. Сын Вацлав ездил в центр, чтобы там, поругавшись с кинематографическим начальством, выбить новую ленту.      

       – Подводя первые итоги индустриализации, – продолжала Акимова, – партия отметила достижение промышленностью показателей довоенного уровня. Обновляются основные фонды социалистической индустрии, имеются значительные успехи в электрификации, создании новых отраслей промышленности, в том числе машиностроения, авиапромышленности, химической индустрии. Вот что главное, товарищи комсомольцы и беспартийные! А с Бени спросим! И последнее к вышесказанному: практика показала, что политическая, хозяйственная, культурная жизнь на территории национальных советов развивается быстрее, чем в других территориальных образованиях. Вот вам роль национальных общин, реализующих государственную политику в положительной динамике. Таким образом, дорогой товарищ, государство относится ко всем национальностям и языковым культурам в республике, равнозначно уважительно и ваши сомнения на этот счёт не имеют никаких оснований. Удовлетворены ответом? 

         Ну, гэта так!

Острый вопрос комсомольца еврейской национальности исходил из его специфики. Перегибы в решении II сессии ЦИК БССР ощущали не только работники райкома и окружкома. Острая тема обсуждалась рабочими, крестьянами, союзной молодёжью. Янина Адамовна понимала, что политика белорусизации способствовала росту национального самосознания основной этнической группы – белорусов, подчёркивала её значимость. Вместе с тем, вызывала сопротивление и недовольство остального населения республики. Особенно чувствительны к новой ситуации были квалифицированные рабочие, служащие, интеллигенция из числа еврейского населения.

Ей, инструктору райкома партии, нужно было искать аргументы, чтобы не снискать себе славы «неподкованного» коммуниста, что обязательно бы отразилось на ей самой и муже, партийном руководителе района.

          – Вы, як разумею, прадстаўнік яўрэйскай абшчыны і бачыце ў гэтым рашэнні аднабокае становішча рэчаў і зрушэнне акцэнтаў на асноўную - беларускую нацыянальнасць у рэспубліцы ... Гэта так?

          – Гэта так! У нашай камсамольскай ячэйцы палова членаў яўрэйскай нацыянальнасці! У гэтым няма нічога асаблівага!

– Сапраўды, у гэтым няма нічога асаблівага! Хіба на гербе БССР ня накрэсьлены лозунг «Пралетарыі ўсіх краін, яднайцеся!» на ідыш, разам з беларускай, польскай і рускай мовамі? – прищурившись, спросила Янина Адамовна.

– Очень благодарен вам за развёрнутый ответ, товарищ Акимова, и всё же по моему вопросу я бы уточнил. Есть очевидные факты, свидетельствующие об использовании еврейского и польского языков в ущерб делопроизводству и заключается оно в неисполнении обращений сельчан.

– Например? – вскинула брови Янина Адамовна.

– Например, заявления в сельский совет на идиш и польском языках не принимаются их работниками, бюрократы требуют написания на русском…

– О чём речь? – воскликнула Акимова, – считаю своим долгом проинформировать первого секретаря райкома партии о недопустимости таких вещей. Разберёмся, товарищ, как вас?..

– Эпп, Янина Адамовна! Арон Эпп!

– Хорошо, товарищ Эпп! Мы уже говорили об этом! В БССР все языки равноправные! Не сомневаюсь, что по данному вопросу у вас поработает оперуполномоченный районного отдела ГПУ. С фактами проявления языкового бескультурья мириться не будем, тем более по данной проблеме есть циркуляр. Ещё есть вопросы?

Янина Адамовна отпила из стакана прогорклой воды и, обведя взглядом зал, спросила:  

– Пожалуйста, товарищи!

– Можно? – пискнул девичий голосок.

– Можно, если осторожно! Представьтесь!

– Оксана Бруева! – звоним голосом назвалась дивчинка в сарафанчике в горошек. 

– Слушаю, Оксана Бруева!

– Хочет в комсомол вступить, Янина Адамовна, – шепнул Бурачёнок!

– Неужели? Сколько лет?

– Скоро четырнадцать.

– Не наушничай, Стас – не честно! – взвилась девчонка. – Вы его не слушайте, товарищ Акимова, осенью я поставила льна больше, чем он, вот и взъелся на меня Бурачёнок!    

– Чего несёшь? – рассердился Стас. – Исполнится четырнадцать лет – рассмотрим заявление в ячейке.

– Тише-тише, ребята! – примирительно подняла руку Янина Адамовна, – надо поддержать активную позицию Оксаны в её стремлении вступить в организацию союзной молодёжи. Но имей в виду, Оксана, возраст для вступления в комсомол определён уставом организации, и к этому шагу надо готовиться, изучать документы. Бурачёнок, в данном случае, прав!

– Причём-причём, Янина Адамовна! Я знаю документы, решения съездов, конференций, а он меня маленькой считает!

– Ну, хорошо-хорошо! Ответь тогда: на каком мероприятии и когда создан Российский Коммунистический Союз Молодёжи?

Девушка звонким голосом выдала: Российский Ленинский Коммунистический Союз Молодёжи был создан на I Всероссийском съезде союзов рабочей и крестьянской молодёжи, который прошёл в Москве с 29 октября по 4 ноября 1918 года.

– О-о-о, Стас, все ли комсомольцы знают об этом? – улыбнулась Янина Адамовна.

Комсомольский вожак пожал плечами.

– Мои знают!

– Ну-у-у, посмотрим. Ещё вопрос, Оксана: как называется комсомольская организация Советского Союза с марта текущего года?

Вопрос не смутил боевую дивчинку.

В связи с образованием в 1922 году Союза Советских Социалистических Республик, в марте текущего года Российский Ленинский коммунистический союз молодёжи переименован во Всесоюзный Ленинский коммунистический союз молодёжи – ВЛКСМ.

В зале зааплодировали, послышались крики: «Знай наших!».

– Девочка нравится мне, товарищи! – восхитилась Акимова, –  зададим ей последний вопрос, не возражаешь, Оксана?

– Задавайте, товарищ Акимова! – согласилась будущая боевая единица комсомола.

– На твой взгляд, в чём заключается роль Владимира Ильича Ленина в жизни и деятельности комсомольской организации?

Девочку уже ничто не могло остановить.   

В 1920 году Владимир Ильич Ленин принял участие в работе III съезда РКСМ, – бойко рапортовала Оксана, – там он выступил с программной речью «Задачи союзов молодёжи». Они же стали основными направлениями в работе комсомольцев страны. На съезде были приняты новые тексты программы и Устава РКСМ, в Уставе сформулирован принцип демократического централизма, а также …

 – Достаточно, моя хорошая, достаточно! – Акимова остановила отличницу. – Мне нечего добавить! Умница! Думается, Стас, вы поступите правильно, если рассмотрите кандидатуру Оксаны Бруевой на предмет приёма в ячейку с условием, что юридически её членство в организации начнётся по исполнении четырнадцати лет. В этом случае нет оснований квалифицировать факт нарушения устава ВЛКСМ. Принимается?

– Фу, гора с плеч, Янина Адамовна, я уж не знал, что и делать с этой пигалицей! 

– Стас, ответишь мне! – вскинулась девчушка.

Зал гудел, обсуждая позиции комсомольской организации посёлка Марченки. Оказывается, сам Ильич, оценив возможности комсомола в строительстве социалистического будущего, определил цели и задачи на десятилетия вперёд! Это вызвало духовный подъем у молодёжи, изголодавшейся по событиям в стране! Газеты, журналы, брошюры, другая печатная продукция, к сожалению, не обеспечивали население информацией. Лозунги, девизы, речёвки – предостаточно! Но известия о том, что уже, месяц, как в Советском Союзе строился Днепрогэс, комсомольцы посёлка Марченки не знали. Поэтому их заявления с текстом: «Прошу направить на Днепрогэс… Готов выполнить любое задание Коммунистической Партии и Всесоюзного Ленинского Коммунистического Союза молодёжи», – они будут писать позднее.

О подготовке переписи населения в стране, завершении подготовки строительства тракторного завода в Сталинграде, смерти Дмитрия Андреевича Фурманова они так же узнали от инспектора райкома партии Янины Адамовны Акимовой. На встречах с людьми Янина Адамовна обсуждала литературные новинки, журнальные и газетные статьи, которые, зачастую, носили нетерпимый, политизированный характер. Уделяла внимание классическому наследию, тяготевшему к национальной специфике. Поддерживала принципы нового литературного объединения «Узвышша», основателями которого были Бабарэка, Бядуля, Глебка, Дубовка, Крапива, Лужанин, Чёрный. 

Своими выступлениями она сглаживала острые углы авторских обсуждений вопросов быта, культуры, моды, кинематографии. Приближая слушателей к знаниям в гуманитарной сфере, пониманию процессов политической и социальной жизни страны, она читала им лекции о месте женщины в социалистическом обществе, её положении в семье. Не уходила от обсуждения вопросов конфессиональной направленности, которые имели серьёзное значение для жителей района. В Горожанске проживало свыше сорока процентов иудеев, объединённых общиной, католики, православные, мусульмане … Глубинка БССР развивалась!

 

Глава 7

        

Звук выстрела разнёсся по влажной ещё от прошедшего ливня поляне, подняв стайку косачей с вычерневшейся после пала сосны. Люди застыли в тревоге, озираясь и не зная, как реагировать: ожидать ли команду коменданта, назначенного районным начальством, или строиться «десятками», как требовал конвой на этапе.

Откуда ни возьмись появился запыхавшийся Николашка – старший сын Анисьи Кубрушко, шустрый парнишка лет тринадцати-четырнадцати со смышлёными серыми, как у матери, глазами.

– Комендант стрелил, зовёт на собрание, – сходу выпалил мальчишка. – Беда какой страшный дядька, мам.

– С ума посходил, что ли? – привстал с поддёвки Мезенцев, сидевший со Щепёткиным и дедом Лаврентием у семейства Кубрушко. – Иван, чего молчишь?

Щепёткин, проклиная озверевшее с утра комарьё, нехотя отозвался:

– Правильно говорит пацан: падла Голещихин собирает права качать.

– Стало быть, идём, мужики, послушаем начальство, жрать нечего – беда.  

– Известное дело, что скажет, по инструкции, мол, жить надо, не тужить, не внове, – вмешался в разговор бригадиров дед Лаврентий. Напомни ему, Лександра, про пайку хятя бы детишкам и бабам. Мужики изголодали все – кожа да кости, обустроиться нету сил, комарьё жрёт. Этак через пару деньков и не встанем. 

– Скажу, дед, – скрипнул зубами Мезенцев, – вижу, что не работники ни сейчас, ни через неделю. 

Проклиная зудевший гнус, оба мужика, завоевавшие авторитет у ссыльных ещё в вагоне для скота по дороге в Сибирь, встали и пошли на звук прозвучавшего выстрела. За ними, отмахиваясь ветками берёзы от озвереших комаров, потянулись остальные...  

Ближе к реке от сколоченных наспех бараков, у шалаша, выложенного из лапника сосны, расставив ноги на ширину опущенных по бабьи плеч, стоял комендант. Вид человека с лицом землистого оттенка, пережившего от радости назначения комендантом не лучшую, с перепоя ночь, не обещал ничего хорошего.    

– Эй, вы там, мать вашу – шевелись!

Ссыльные заполнили свободную часть поляны. Мысленно размышляли о дальнейшей судьбе на чужбине, рассчитывали услышать новости о цели прибытия в таёжный уголок Сибирского края – Парабельский район. Разношёрстная толпа изгнанных с насиженных мест людей несла свой крест через половину необъятной страны, ещё не зная, что ей уготовано остаться в этих местах на долгие и долгие годы. Среди них, выселенцев, толклись работники исполкомов, парткомов, крестьяне, рабочие, интеллигенты. Из национальностей русские, поляки, белорусы, латыши, другие этносы разных мест многострадальной России. Все они в соответствии с правом ГПУ волей судьбы оказались в распоряжении одетого в синее галифе человека. 

– ЯГолещихин! – взревел упырь в заляпанных глиной яловых сапогах. – Фёдор Иванович Голещихин! Слыхали? Ваш комендант! Теперь я для вас всё! Ясно?  

Начальник, назначенный над выселенцами Богом, отцом и царём, обвёл ссыльных мутным взглядом налившихся кровью глаз и, ткнув пальцем в стоявшего рядом с ним человека с винтовкой, внушительно уточнил:

– Энтот тоже – всё, но после меня! – и загоготал животным смехом, вызвав у людей нервную дрожь.

Застывшие в ужасе ссыльные поняли, что в отношении их представшему перед ними чудовищу с прядью липких волос, упавшей на косматые брови, позволено всё. Хлестнув ремённой плёткой по голенищу сапога, Голещихин, действительно, не обманул ожиданий деда Лаврентия, прошедшего Соловецкий ад, и приступил к утверждению правил бытия прибывшему в Парабель спецконтингенту.

– Границы лагеря… Нет, лагерь – не пойдёт … Посёлка. Границы пребывания устанавливаю в пределах поляны, расчищенной под строительство посёлка. Далее без моего ведома – ни шагу! – отрубил комендант. – За первую отлучку снижаю норму хлеба в два раза, за вторую – составляю протокол и применяю решительные меры с отправкой в районную комендатуру. Усвоили? 

– Усвоили, – подтвердили стоявшие в первых рядах выселенцы.

– Если у кого-то сложилось впечатление, что попали на край света, ошибаетесь. Есть места и далее нашего селения, – и Голещихин загоготал диким смхом.

Неожиданное и не к месту веселье начальника развеяло последние сомнения людей в отношении личности коменданта и подействовало удручающе. Старушка с выбившимся из-под платочка седым клочком волос закрестилась.

– Осподи, сатана какая-то – не человек!

– Молчи, бабка, – шикнули из толпы, – осерчает идол и жизни не даст. 

         Между тем Голещихин разглагольствовал на тему дня:

– Жрать дармовой хлеб не позволю, надо работать! Всем выполнящим норму, установленную в соответствии с инструкцией, – взмахнул он листком бумаги над головой, – выписываю по шестьсот грамм муки и обещаю своё снисхождение. 

– А детям, старикам? – осторожно поинтересовалась Анисья, прижимая к груди маленького Мирона.

– Хм, иждивенцам, значит? Ага, иждивенцам по триста граммов хватит, – отрубил комендант.

– Как же так? – вскинулась женщина. – Я не прокормлю их! Мужика нет, может, где-то помер в дороге!

Анисья зарыдала. Закричал и сынишка, прижавшись к матери искусанным комарами личиком. Мезенцев тронул её локоть: 

– Не терзайся, Анисья, молчи, поживём, увидим.

         Сдерживая рыдания, женщина улыбнулась.  

– Проживёшь с ними, голодные который день…

– Не волнуйся, мам, я голодным не буду и вам принесу, – вмешался в разговор Николашка. 

– Смотри не лезь на рожон, пострел, – кивнул на Голещихина дед Лаврентий, – этот не остановится ни перед чем – забьёт до смерти. Видал я всяких в тюрьмах и ссылках, но с идолами не встречался.      

Голещихин же размахивал инструкцией.

– С завтрашнего дня – на работу. По освоению Парабельской земли начальство доведёт задания. Понимать надо! Первым делом корчуем лес под стройку бараков к зиме. Режим работы с восьми часов утра и до шести вечера. Кого не увижу в работе, того рассматриваю «саботажником».

Опираясь на палку и подслеповато моргая гноившимися глазами, Лаврентий уточнил:

– А кто такой «собашник», сынок? У нас псинов нету!

Голещихин подошёл к старику и, скривив лицо, ухмыльнулся:

– Не «собашник», дед, а «саботажник».

– Ась? – переспросил старик, тараща на коменданта удивлённый взгляд голубых от старости глаз.

         Голещихин, и сам не зная толком значения слова «саботажник», объяснил Лаврентию:

– Это, дед, вроде, как лентяй, но понарошку!

– Как, лентяй понарошку? – оскорбился старик, – всю жисть робили, не разгибая спины, и «собашниками» не были, не скалили зубы на чужой хлеб, а теперь, вишь, «собашниками» стали.

– Разговорчики мне, дед!

Голещихин хлестнул плетью по голенищу, подняв пыль с грязной обувки:

– Уклонение от работы рассматриваю, как саботаж!

Упиваясь властью над людьми, комендант с удовольствием давил на слово «саботаж», вычитанное в инструкции ГПУ.

– С саботажниками целоваться не буду! Ясно?

Люди отмахивались от комарья ветками, ощущая тревогу за жизнь в непривычных условиях тайги и болот. Устанавливая быт и порядок во вверенном селении, Голещихин отмахивался от комаров инструкцией о спецвыселенцах. 

– Идём дальше. В списках конвоя бригадирами проходят Мезенцев, Щепёткин, Седов. Так, чё ли? Кто такие, не слышу?

– Так, – вышел вперёд Мезенцев. – Щепёткин и Седов бригадирили всю дорогу до Томска и от конвоя замечаний не имели.  

– Замечаний не имели, говоришь? – буркнул комендант, – Мезенцевым, выходит, ты будешь?

– Выходит, так. Мезенцев, Александр Николаевич.

Голещихин усмехнулся.

– Как же так, Александр Николаевич? Читаю список: директор завода в Ленинграде, инженерное образование − и среди, прости Господи, бедолаг? Не стыдно, а?

– Не стыдно, гражданин комендант, мне за свою работу не стыдно. Товарищ Киров Сергей Миронович, выбранный в январе текущего года первым секретарём Ленинградского комитета партии, при посещении завода, которым я руководил, лично жал руку и благодарил за успехи, достигнутые коллективом предприятия.

– Товарищ Киров? – усомнился Голещихин, расчёсывая заскорузлой рукой искусанный загривок.

– Товарищ Киров, – подтвердил Александр.

– Хм, ядрёна вошь, – осклабился комендант, – Киров-то наш выходит, томский. С начала века работал в управе, избирался членом томского комитета РСДРП. Вон так, уважаемый! А ты чё думал? Среди энтих-то, как оказался, врагов советской власти? Хулу на неё нёс, чё ли? 

– Советскую власть не хулил, гражданин комендант, она мне, выпускнику политехнического института, дала путёвку в жизнь, назначила директором завода «Электрик». 

– Да, ну? – скривился Голещихин, словно от зубной боли. – А с ними как оказался, а? – комендант кивнул на притихшую массу людей.

Мезенцев пожал плечами.

– Работал директором завода. Был уверен, что для успешного развития предприятия, выпускающего продукцию с использованием электрической энергии, его следует оснастить современным оборудованием. Отечественная промышленность ещё не освоила новые направления – набирала обороты, и не имела технологий производства применительно к моему заводу. Я и предложил объединённому наркомату промышленности закупить технологическую линию в Германии. Немцы в части изготовления электротоваров в Европе первые, причём, за счёт ими же произведённой и освоенной линии, способной выпускать широкий ассортимент продукции. Имея аналогичное оборудование у себя на заводе, можно было выпускать электрические агрегаты всем отраслям народного хозяйства, строить машины, самолёты, суда, электростанции. Продавать за рубеж, в конце концов, зарабатывать стране золотые червонцы.

И что же не пошло, не поехало? – ухмыльнулся Голещихин, не скрывая интереса к истории, случившейся с бывшим директором завода. – Не потянул, чё ли? Или жила оказалась тонка? 

Мезенцев отрицательно качнул головой.

– Не-е-ет, гражданин начальник, и тянул, и жилы держали, как надо. Завистники объявились… На партийном собрании завода обвинили меня в отсутствии патриотизма в секторе развития отечественной промышленности, мол, пропагандирую буржуазное… Оговор подхватили наверху – в наркомате и без разбирательства партийной комиссией исключили из партии, затем сняли с должности… Спустя месяц идею проекта немецкой линии эти люди приписали себе и с полным правом вышли на германских производителей по её приобретению, а я, в соответствии с правом ГПУ, осуждён и выслан …           

Комендант залился смехом.

– Ну, даёшь, Мезенцев, как в поговорке: шило – на мыло. Интересно получается, ладно, посмотрю на тебя. Здесь есть, где себя проявить … О-о-о-он тайга! Вишь?  Тыщу километров – тайга и тайга, ага… Это не в вагонах по Рассее кататься – вкалывать наить! Слышь, Мезенцев?  

– Слышу, гражданин комендант, – кивнул Александр Николаевич, не пререкаясь с комендантом. 

Голещихин оценивающе оглядел крепкую фигуру бывшего директора завода, и, вероятно, оставшись довольным, спросил:    

– Значит, говоришь, от конвоя не имел замечаний? Так, чё ли, Мезенцев?

– Конвой помкомвзвода Огурцова на этапе следования в Парабель, претензий не имел, – подтвердил Александр.

 Мезенцев понравился Голещихину. Может прежним положением директора завода, пострадавшего ни за что, ни про что, может, внутренней силой, которую уважали в Сибири, особенно в мужской среде. Поэтому комендант, не особенно церемонясь в установлении власти над ссыльными, ткнул в Александра пальцем.   

– Значица так, Мезенцев, назначаю тебя старшим бригадиром! Ста-а-аршим над всеми ими! Слышали все?

Переглянувшись, люди загалдели, обсуждая назначение Мезенцева старшим над ними. – Свой, знает, понимает, – обрадовались люди. 

– Стоя-я-ять! Я не всё сказал! – взревел комендант.

Выселенцы утихли под взглядом вершителя судеб.

– Под твою руку, Мезенцев, подчиняю все бригады. Формируй их по своему усмотрению − и вперёд, на освоение Парабельской земли. Чё молчим, народ? Радуйся! Сёдня же представить мне списки бригад, рабочих, иждивенцев.  Не забудь, старшой, назначить обслугу на кухню: жарить, парить, готовить дрова. Вишь, чё деется? Орава-то какая! Одной бригадой ставить кирпичный завод будете, другой – корчевать тайгу, третьей – строить жильё. Как уже сказал, районное начальство доведёт планы, скучать не придётся. 

Хлестнув плетью по сапогу в очередной раз, комендант иссяк:

– Разойдись по местам, понимашь ли, доходяги…

– Есть вопрос, гражданин комендант, – поднял руку Мезенцев.

– Чё ещё? – прохрипел Голещихин, думая, как опохмелиться.

– Провиант нужен, гражданин комендант, оголодали … Детишки, бабы … Мужикам подкрепиться надо ...

Уставив на Мезенцева тяжёлый взгляд, Голещихин усмехнулся: 

– Ишь, куда гнёшь, зараза, провиант надо. А заработали на него? А?

«Ожидать добра от коменданта не стоило», – подумал Мезенцев, не опуская взгляда с налившихся кровью глаз Голещихина. Вместе с тем, решил идти до конца, понимая, что, если сейчас не поставит себя достойным образом перед людьми и начальством, отношения с ними приобретут нетерпимый характер.   

– Отработаем, гражданин комендант! – скрипнул зубами Александр, – сегодня не поддержим людей питанием, завтра падут и не выйдут на работу.   

Голещихин набычился, раздумывая над словами старшего бригадира. Действительно, выходило так: не дай доходягам корма − в ближайшие дни жди неприятностей. Арестов спросит за положение дел в поселении, а убедительного ответа может не получится.

– Вялов? 

– Я здеся, товарищ комендант, – вытянулся во «фрунт» помощник, приставив винтовку к ноге.

– Сколько у нас муки, соли, сахара?

– Уточним, товарищ начальник. 

Жуя губами, Вялов полез в карман гимнастёрки.

– М-м-м…              

– Не мычи, скотина, отвечай! Неделю назад завёз на четырёх телегах …

– Докладываю, Фёдор Иванович.

– Чё-ё-ё?

– Извиняйте, товарищ комендант, оговорился, – муки шестьдесят пудов будет, соль, сахар – по нормам расхода на душу спецконтингента, – доложил помощник, заглядывая начальству в глаза.  

– Хм, значится так, к вечеру Мезенцев подаст списки, по ним выдашь провианту на трое суток по нормам довольствия. Слышь, нет?  

– Так точно, товарищ комендант! – гаркнул помощник.

– Сегодня я, Мезенцев, добрый, не испытывай терпения…                   Р-р-разойдись!

Списки бригад Александр подал Вялову. Тот обязал старшего бригадира получить муку, соль, сахар, сухари и «тянуть» на них, пока поставки провианта из Томска не наладятся должным образом.  

– С комендантом не задирайся, Мезенцев, – между прочим, заметил Вялов, оформляя накладную для дачи продуктов. – Зверь!

– Заметил, гражданин начальник …   

– То-то и оно, возьми в толк. Если что, наить подсобить хлебушком? Дай знать… 

Мезенцев искоса глянул на помощника Голещихина, стараясь разглядеть в мужичонке смысл намерений в оказании им, бедолагам, поддержки питанием. Но ни к чему не пришёл. «Скорее всего, – решил Александр, – Вялов в обиде на коменданта Фёдора Ивановича и, воспользовавшись случаем общения с ним, старшим бригадиром, намекнул, что он-де не такой зверь, как комендант, и с ним в определённых ситуациях можно иметь дело».

– Только молчок, Мезенцев, тайга хранит тайны, она и слышит всё … Со временем поймёшь, о чём разговор… 

 – Останется между нами, гражданин начальник, – заверил Александр.

Мотнув кудлатой головой, Вялов присел на корточки.

– Меня кличут Петром, Мезенцев, если не на людях, конечно, зови так – слюбится-стерпится, эх, жизнь, твою мать…   

Не испытывая желания слушать Вялова дальше, Александр, решил подыграл ему, разговорить, чтобы составить о нём впечатление и сделать выводы на будущее. 

– Пётр – имя хорошее, церковное …

Помощник коменданта реагировал мгновенно.

– Не разводи нюни – церковное! Грешил я в последние годы немало и грехов моих ни в жизть не замолить ни мне, ни моим детям… Вон чё… 

– Что так? Вроде при службе, пайке, огород, наверное, есть, хозяйка, – закинул удочку Мезенцев.

– Э-э-э, брат, понесло тебя… Пришлые мы с Фёдором Ивановичем, Ишимского уезда, Тюменской губернии будем… Набедокурили в родных местах и оказались здесь…  

– Оступились по службе или в быту, что-то не так? – поинтересовался Мезенцев.

– По слу-у-у-ужбе, конечно, ей… А как же? – выругался Вялов, доставая кисет с самосадом. Служба – дело такое, Мезенцев… Бери табак, крепкий, зараза, душу рвёт…    

– Меня Александром зовут, – осторожно заметил Мезенцев, ущемив щепоть табака.  

– Александром, значит? – икнул Вялов, – пусть так. Жить не хочется, Сашка, ночи без сна, и Фёдор, мать его … звереет, покою не даёт, а ты – огород, хозяйка… Ничего нету, э-э-э-х, мать твою ё… жизня!

«Вялов пьяный, ясно, – сообразил Александр, – пользуясь случаем, что комендант, опохмелившись половником браги, захлёбывается храпом на зассанном топчане, изливает душу».

«С кем ещё поделишься бедой, – между тем размышлял и Вялов, если не с бывшим директором завода, безмолвным слушателем, высланным на север?» С Голещихиным не больно поговоришь – самодур! Бывало, перебирал Фёдор Иванович и по чём попало открывал стрельбу  из самозарядного командирского нагана. Вялов убегал в кусты от пуль, посланных вслед, чесал, словно заяц, укрываясь в буреломе. Отдышавшись, выбирал момент, крался к накуролесившему и уснувшему где-нибудь в траве Голещихину. Забирал револьвер и, спрятавшись в укромном местечке невдалеке от впавшего в небытие начальника, забывался тревожным сном.  

– Не пойму я вас с комендантом, Петро, – вроде делаете одно дело, а лаетесь, как собаки, и зло вымещаете на нас… Негоже как-то…     

– Чё скажу, Сашка, – Вялов воровато оглянулся, – с этой трихомудией к Голещихину в душу не лезь, я же сказал – зверь … Мы с ним в Тюмене наделали делов… Не простится нам во веки веков! А ты – гоже, не гоже… Всё это херня на постном масле. Скольких людей положили с Фёдором? Не счесть …

Вялов умолк, расклеившись от выпитой браги, но – нет, собрался, скинул с себя дождевик. Оказывается, не всё высказал случайному слушателю, и он поманил пальцем Мезенцева. 

– Иди сюды, Сашка… Слухай, чё скажу… Мы тоже с Федькой вроде как ссыльные… Слышь меня?

Помощник коменданта, не доверяя, окутавшим поляну сумеркам, в который раз оглянулся на шалаш, где почивал Голещихин.   

– Ага, Сашка, ссыльные…      

– Ничего не понимаю, Петро, какие ссыльные? Начальство поручило вам с оружием в руках охранять нас, организовать на работу, перевоспитывать, в конце концов...  

– Так и есть! – икнул Вялов, – дело в чём, Санька? Слышь? Вы, ссыльные, в основном из городов и не знаете о выступлениях в начале            20-х годов крестьян Сибири. Э-э-э, брат, сибирский крестьянин за своё добро постоит! Ага! Колчака разбили, значит, но крепкие мужики остались, НЭП и всё такое прочее … Поднялись на хлебушке, рыбе, пушнине, а их разом – бац! И к ногтю, мол, военный коммунизм наступил – делитесь с государством. А, где оно лишнее? – Всё денежек стоило… И получилось, что мужички – они и есть мироеды, нажившись на людском горбу, делиться с властью не желают…  Давай их в кутузку и отправлять ещё дальше на Север. Вот и поднялись мужички… Сначала на продработников, а потом на власть. Э-э-эх, жизня… 

Раскурив самокрутку, Пётр Вялов вгляделся в даль. Тюменьщина ли виделась ему за горизонтом бескрайней тайги, загубленные ли ни в чём неповинные люди? Неизвестно. Мезенцев не мешал размышлениям раскисшего мужичонки. Не испытывая желания лезть в душу неожиданному собеседнику, Александра заинтересовала исповедь участника недавних событий здесь, в Сибири, отголоски которых всё же пронеслись по центральным районам страны. Там тоже пылали кулацкие страсти – в Тамбовской, Самарской, Оренбургской губерниях, южнее Вятки. Крестьяне выступали по матушке-России…       

Мезенцеву вспомнились статьи из газет начала 20-х годов. В них писалось о белом терроре, развязанном контрреволюцией при поддержке буржуазных стран, о зверствах, чинившихся войсками Краснова, Колчака, Врангеля, разных атаманов на территориях, отвоёванных у Красной Армии. Белый террор обсуждался на общих кухнях пролетарских семей, фабриках, заводах, скамейках у домов, в мастерских, вызывая возмущение людей.

В сладкий нэповский период обсуждение террора приобрело отличительный характер. Питерские воротилы, помышлявшие о возврате прежних времён, судачили о красном терроре... Предрекали недолгое правление большевиков, незаконно захвативших власть вооружённым путём, размышляли о контрэкспроприации нажитого «непосильным» трудом. Предаваясь оргиям в пышных ресторанах Москвы, Ленинграда, они как-то вычитали в «Правде» Постановление ВЦИК от     2 сентября 1918 года: «На белый террор врагов рабоче-крестьянской власти рабочие и крестьяне ответят массовым красным террором против буржуазии и ее агентов».

Отечественной буржуазии, воспитанной в духе русской способности предвидения событий в разных интерпретациях и подковёрных движениях, причём, без явных признаков, не понравился тон содержания документа, опубликованного в «рупоре» партии. Буржуазия усмотрела в нём отсутствие условий решения коммерческих дел при новой экономической политике в долгосрочной перспективе. Значит, решила буржуазия, власть меняла политику в области их процветания на фоне голодания народных масс, и не ошиблась. Потому что в тайной канцелярии Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем при Совете Народных Комиссаров РСФСР уже была согласована и утверждена инструкция по принятию решительных мер к «нэпмановскому» сословию. В ней чёрным по белому был расписан порядок захвата и расстрела заложников, превентивный арест офицеров, чиновников, помещиков, капиталистов, интеллигенции. 

Мечты нэпманов о смене власти: «Отберём, мол, изничтожим», ушли в небытие. «Советских» буржуинов снесло революционным ураганом как отработанный материал. Взамен рассуждениям пролетарских товарищей о белом терроре, а нэпмановских недобитков – о красном, новая власть установила жёсткие правила игры. Они отчасти напоминали суть известной поговорки, бытовавшей в народе: «Бей своих, чтоб чужие боялись». «И били! Ещё как били!» – думал Мезенцев, повернувшись к Вялову.

– Что дальше-то было, Пётр?

– Дальше? – очнулся рассказчик от дум, мучивших его в последнее время. – После гражданской на руках людей осталось много оружия. Где его только не прятали: на заимках, в тайге, медвежьих берлогах. Ага! В Томской губернии мужички не сильно шумели, а у нас в Тюменье … О-о-о-о, как поднялись! И пошло-поехало… 

Петра уже не остановить – завёлся, погрузившись в воспоминания. Они терзали его, отпускали, приходили снова, давили на его израненную душу и перекошенное сознание.      

– Вам-то что с Фёдором? Или дело в кутерьме выступлений крестьян?    

– Ты умный мужик, Сашка, директором был не за зря. Оказались с ним в кутерьме – не то слово… Служили мы с Фёдором в Ишимской уездной ЧК. Ага. В боях с мятежниками «чрезвычайка» не участвовала, с ними воевали регулярная Красная Армия. Нас усилили ЧОНом и бросили на оставленные контрреволюционерами посёлки, население которых не жаловало советскую власть. С Фёдором мы были в расстрельной командеисполняли приговора, принятые военно-революционным трибуналом. Дело было как? По указке наших людей мы брали заложниками семьи крепких крестьян, ушедших в тайгу для вооружённого сопротивления власти, допрашивали и пускали в расход… В день, бывало, стреляли, рубли шашаками человек по сто и более …

– Заложников в расход? – оторопел Александр, склонившись к плечу Петра.

– В расход! Фёдор старшим был, сказал, что мужикам неча против власти идти. Шашками в капусту – детей, баб, – всхлипнул Вялов, размазывая слёзы по опухшему лицу. – Федька зверел от крови, увидит её – кровушку-то, и становится чёртом – рубит и рубит, пока не падёт усталым…

– Не в себе, что ли? – содрогнулся старший бригадир, вспомнив бабьи плечи Голещихина.

– С придурью, ага… Машет шашкой и машет … Господи, прости меня, грешного, пошёл с ним… Убивал, жёг… Как это, Сашка, а? Правильно? Нет мне покоя на этом свете, на том, видно, тоже не будет.  Слышь, Сашка? Многие сошли с ума от пережитого на гражданской войне … Голещихин – зверь, слышь меня? Без кровушки людской не может… Смотри, проснётся, старшего призовёт... Пойдёшь испытывать судьбу.  Аккуратней будь…

– Понял, Пётр, а как нелёгкая сюда занесла?  

– Шугнули… Погнали из уездного ЧК, кого из ЧОНа за зверства над людьми. Перебрали, объявили нам, лишку. Мол, человечней надо было с заложниками. Спрашивается, как? Есть людишки из нашей команды, что поплатились и жизнью … Ума не приложу, как нас с Фёдором под горячую руку не стрелили? Начальству виднее, однакось, решили – сгодимся…  И подишь ты – сгодились: пригнали вас… Вот и думай, Санька, что из этой «петрушки» получится. Устал я что-то, пойду, а ты смотри: порядок в посёлке – за тобой.  

– Иди, Пётр, посмотрю…    

На кисет. Бери, бери и помни, что сказал. Никому ни гу-гу … Слышь, чё ли?

– Слышу, Пётр. Светлеет, новый день начинается. Будем думать, как жить. 

– Думай, не думай, Санька, а беды сторожись. Она у тебя дрыхнет в шалаше, ага, – и пошёл куда глаза глядят…

 

 

Глава 8

 

В течение лета 1926 года в Нарымский край завезли по Оби на баржах и паузках ещё несколько партий спецвыселенцев. Погадаеву заранее было об этом  доведено специальной директивой с обязательным в  таких случаях грифом «секретно». Подобные депеши приходили к нему нечасто, и как Пантелей Куприянович ни боролся с собой, они вызывали у него изжогу. Официальный документ строгим казённым языком предписывал руководителям территории Сибирского края  установку ЦК ВКП (б) по массовому приёму людей и размещению их в границах своих административных единиц.

Этим же секретным документом Погадаев был поставлен в известность о разработке полномочным представительством ГПУ по Сибирскому краю плана распределения ссыльных по свыше, чем двадцати административно-территориальным территориям, входившим в состав Сибирского края. Из чего Пантелей Куприянович сделал вывод о том, что Томский округ оказался одним из наиболее заселяемых дешёвой рабочей силой, прибывающей из западных округов СССР. Здесь же, в документе, сообщалось, что исполнение планов по привлечению спецконтингента к освоению сибирских земель возлагалось на организационный комитет исполнительного комитета Сибирского краевого Совета по Нарымскому краю. Отдельным пунктом, выделенным в особое производство, отмечалось: руководство Томского округа, переоценив собственные возможности в принятии грамотных решений по массовому распределению людей, как того требует партия, и, заразившись прожектёрством, не понимает конечной цели проводимых мероприятий. К виновным будут применены меры организационного воздействия и  выводы, которые в установленном порядке доведут в части касающихся и заинтересованных.

Мурашки пробежали по телу Погадаева. Решение задач носило масштабный характер в рамках грандиозного проекта по выселению людей на освоение огромных пространств Сибири. Из чего Пантелею виделись проблемы, связанные с введением выселенцев в активную деятельность в соответствии с планами, графиками, расчётными таблицами, нормами выработки. На основании решений, принятых Томским окружным исполнительным комитетом, ему предстояло строить посёлки, осваивать водоёмы, организовывать полеводческие и лесозаготовительные работы, корчевать лесные массивы, создавать деревообработку. Руками спецпереселенцев должны были возводиться предприятия, мельницы, лесопилки, мосты, гаражи, механические мастерские, ладиться дороги, вестись мелиоративные работы по осушению болот.

Вместе с тем, у Пантелея не было опыта  в организации подобного рода массовых мероприятий, планировании их в соответствии с проектно-сметной документацией. Замыслы начальства сверху претерпевали изменения, дополнения. Принципиально менялись обоснованные ранее решения, принимались новые, не имевшие ничего общего с реальным положением дел на местах. Погадаев сокрушался. Извечный русский вопрос: «Что делать?» будоражил умы партийных деятелей и руководителей исполнительной власти сибирской глубинки. Спецконтингент на перевоспитание? Строить светлую жизнь? Пожалуйста, работу найдём. Так, десятки тысяч людей, сорванных в принудительном порядке с насиженных мест, оказались брошенными на выживание в сибирской тайге и болотах. 

Размещение ссыльных в Нарымском крае происходило по территориям Парабельского, Каргасокского, Колпашевского, Чаинского районов, административно входивших в состав края. Все сложности, связанные с организацией коллективного труда ссыльных, легли на плечи Погадаева, председателей райисполкомов, органы партийной власти на местах. Нервничал Пантелей Куприянович, выходили из себя заместители, не представляя, каким образом разместить огромное количество людей, создать им элементарные условия выживания, организовать на коллективный труд. Решением исполкома Погадаев создал специальную комиссию, в обязанности которой вменил изучение условий прибывания в Нарымский край перемещённых лиц, обобщение данных по половому признаку, возрасту, образованию, профессии. Проанализировал информацию, сгруппировал по направлениям и секретной докладной запиской доложил председателю Томского окружного исполкома Шмакову.

Информируя Томское руководство официальным документом, Пантелей Куприянович указал на недопустимость небрежного отношения конвойных войск ГПУ к спецпереселенцам во время их транспортировки в конечные пункты прибытия и попросил у Всеволода Ивановича содействия в исключении случаев жестокого обращения с ними.  «Краю нужны здоровые, крепкие мужики, а не измученные доходяги, которых присылают к нам. Им предстоит осваивать несметные богатства тайги», – писал он в докладной.

Пожелания Погадаева, посчитали наверху объективными, они были услышаны руководством округа и приняты к сведению. Следующие партии несчастных прибывали в относительно приемлемых условиях. В пути следования конвой не истязал за провинности, не связанные с побегом. Ссыльные имели возможность приготовить баланду или тюрю из выданной в дорогу муки, крупы, что снизило летальные исходы при транспортировке по Оби на баржах и паузках.

Погадаев указал в записке на детскую смертность, имевшую место среди перемещённых лиц, и предложил начальству не присылать в Нарымский край детей младше четырнадцати лет в связи с отсутствием условий проживания и медицинского обеспечения. Предложение Погадаев обосновал, исходя из плана возведения посёлков, которые предполагалось строить в неосвоенной тайге за сотни километров от Нарыма и районных центров. Пантелей высказался за строительство детских домов, приютов и размещение в них детей, оставшихся без родителей и опеки старших. «Иначе категория несовершеннолетних выселенцев, – писал он в докладной, – лишается шансов на жизнь».

Пантелей Куприянович поручил председателю Парабельского райисполкома Браткову обустроить в райцентре детский приют для размещения детей, оставшихся наедине с судьбой. Решение было верным. Наступление осени с промозглым дождём шевелила бригады переселенцев, выделенные на строительство жилья. Люди понимали, что в сентябре заморозки лизнут огороды парабельцев, ляжет снег, и они не успеют возвести бараки, печи, не заготовят дрова. 

Вблизи Парабели силами спецконтингента поднимался кирпичный завод. Объект приковал внимание Томского руководства и был на особом контроле Шмакова. Ещё до революции геологическая служба Томской губернии обнаружила в здешних местах залежи огнеупорной глины, имевшей в своём составе минералы, которые, со слов специалистов, изучавших почву в Парабельском районе, располагали к производству жаропрочного кирпича. Оказалось, что при обжиге огнеупорной глины, имевшейся в огромном количестве под Парабелью, в ней испарялась вода, отчего выполненные из неё изделия приобретали небывалую прочность. В данном случае  кирпич – материал для возведения фабрик, заводов, жилых сооружений, имел огромное значение в строительной отрасли.

Заболоченность района, обилие ручьёв, родников, низкий уровень почвенных вод привели специалистов-геологов к выводам о залегании вблизи Парабели огнеупорной глины в промышленных объёмах. «Глина  выше всяких похвал, – говорили они, разминая в пальцах липкую консистенцию, – идёт на производство керамики, картона, бумаги, искусственной кожи, формовочные смеси, огнеупорные и резинотехнические изделия».

Кумекаешь, Погадаев, какая стоит задача? – кричал в трубку телефона Шмаков, – смотри, брат, не подведи! Спрос будет строгим!.

Мнение специалистов и команду председателя Томского окружкома на исполнение Пантелей Куприянович учёл соответствующим образом. Не жалея себя, «впрягся» в строительство кирпичного завода, подключая к нему всё новые партии трудпоселенцев, направляемых на освоение Парабельского района. Таким образом, вблизи Парабели строился посёлок, получивший название Кирзавод. Дел было невпроворот, только крутись!

Погадаев еженедельно отчитывался по телефону перед оргкомитетом исполкома совета Сибирского края о выполнении графика работ. Убеждал, доказывал, ругался, отстаивая свою точку зрения по решению задач, мол, на месте ему виднее. Бросал трубку, звонил Браткову, председателям других районов, стучал кулаком по столу, требуя усилить, надавить, ускорить выполнение указаний, полученных сверху.   Наступающая осень скорректировала круг обязанностей Пантелея Куприяновича на два основных направления: переселение туземцев в пойму реки Тым и размещение трудпоселенцев на объекты работ. Если с обеспечением мероприятий по переселению туземного населения на Тым особых неясностей не было, то с обустройством спецпереселенцев на местах и включение их в активную деятельность проблемы были. Решались они Погадаевым по степени важности.

Приоритет Пантелей отдал Парабели. Дело здесь вот в чём. С участием ссыльных в районе строилось множество объектов различных назначений, вместе с тем, поднималось и сельское хозяйство. Пришедая в поля техника увеличила собираемость урожая ржи, ячменя, пшеницы и, естественно, не хватало посевных площадей. На совещаниях, проводимых первым секретарём Парабельского райкома партии Демьяном Петровичем Аверкиным и председателем райисполкома Ильёй Игнатьевичем Братковым, обсуждались возможности их расширения. Партийная и исполнительная власть района, изучив положение дел, пришли к аналогичным выводам по введению в оборот новых земель. Вариантов было немного: или «отодвинуть» тайгу от планируемых под разработку площадей, освободив место под пашню или осуществить обширную мелиорацию болот. Оба направления разрешения проблемы требовали привлечения человеческих ресурсов без наличия специальной техники и механизмов.

Таким образом, имея незамысловатый инструмент: лом, пилу, топор, лопату − тысячи спецпереселенцев внедрялись в тайгу, корчевали пни, осушали болота под пахотные земли Парабелья. На совещаниях окружного исполнительного комитета Погадаев частенько стучал по столу кулаком, цитируя членам исполкома выдержку из циркуляра властных структур Сибирского края: «Территорию Сибири следует развивать, не церемонясь с условиями вековых лесов и гнилых болот». Ссыльные, пригнанные летом 1926 года в Нарымский край, несмотря на истощение и отсутствие элементарных инструментов, выгонялись спецкомендатурой на работы в соответствии с планами, сметами, утверждёнными исполнительной властью и согласованными с парторганами всех уровней. 

По инициативе партийных структур, исходящей из высших эшелонов власти, в производственной сфере создавался механизм подчинённости по иерархии власти, который предусматривал отчётность по направлениям деятельности. В процессе создания единой системы учёта и контроля над производством материальных благ партия выступила цементирующей силой и подмяла под себя сферы, входившие в компетенцию исполнительной власти. Не только в трудовых коллективах артелей, товариществ, но и в райкомах, исполкомах создавались партийные комитеты, обязанности которых включали в себя функции контроля над производством товарного ассортимента.    

Развитие Нарымского края осуществлялось обеими ветвями власти – партийной и исполнительной параллельным методом. Оно включало в себя установление производственных составляющих, таких, как нормирование труда, нормы затрат, показатели вооружённости труда, уровень организации, эффективность производства. Параметры данных исчислялись метрами, кубометрами, тоннами, временем, позволяя контролирующим органам судить о производственных успехах спецпереселенцев в освоении болот, валке леса, устройстве жилья. Все эти трудовые единицы вышли в разряд обязательных категорий в развитии хозяйства за счёт дешёвой рабочей силы.

Наращивая влияние на хозяйственные процессы с участием спецпереселенцев, партийные органы, направили своих представителей на валку леса, рыболовство, заготовку дров, осушение болот, строительство жилья, сельхозработы. Они нормировали деятельность спецконтингента временем, объёмами, регламентами, параметрами, неукоснительными к исполнению. Основной единицей трудового процесса, определяющего результат за день, неделю, месяц была определена норма выполнения! Сделал? Хорошо! Нет? Следовало наказание! О-о-о… Что стоило зачисление доходяги в штрафную команду! Решением коменданта ему увеличивался рабочий день, норма выработки, лишение права письма родным в течение месяца …  

Прибывшие в Парабельский район во второй половине лета партии трудпоселенцев были направлены в тайгу на возведение лесных хозяйств – леспромхозов. Новые субъекты хозяйствования осваивали заготовку строевого леса не иначе, как в промышленных масштабах. Именно так партия ставила задачу! В места строительства предприятий, расположенных в тайге и «привязанных» к речной сети как транспортной системе поставки сырья в Томск и Новосибирск, ссыльные конвоировались в пешем порядке, реже на баржах и паузках. В условиях жесточайшего гнуса их вели под конвоем по тайге и болотам по тридцать-сорок километров в день. Бедолаги падали, вставали, умоляя конвой пристрелить их или оставить умирать в лесу. Пытались бежать. Куда там? Не выдержавших испытаний нарымской природой зарывали здесь же, в земле, усыпанной плодами кедровых орехов. Несчастные ещё не знали понятия «шишковать», не подозревая, что кедровый орех войдёт в рацион питания удивительным продуктом и позволит выжить им самим и детям, которых женщины будут рожать на делянках лесных заготовок.  

О новых партиях ссыльных, направляемых из Томска в Парабельский район, Илью Игнатьевича Браткова оповещал куратор из Томска. На строившейся пристани Полоя он встречал переполненные баржи ссыльных, изучал их физическое состояние, специальности. Одних выселенцев оставлял в Парабели для возведения объектов вблизи районного центра, других отправлял по реке Парабель на строительство посёлков, леспромхозов, вырубку тайги, освоение ресурсов.   

Илья Игнатьевич извлёк урок из приёма спецпоселенцев и исходил, прежде всего, из мысли, что в его возрасте играть с судьбой в непонятки вредно для здоровья. Справедливо полагал, что Погадаев, проявив нетерпимость к безобразному отношению конвойных войск ГПУ по доставке трудпоселенцев в Парабель, не потерпит халатности в размещении их по объектам, поэтому созвал исполком. Внимание членов исполкома Илья Игнатьевич обратил на ответственное понимание задач, поставленных партией по размещению спецпоселенцев, вводу их в развитие района. Своему заместителю Ширнину Геннадию Алексеевичу поручил формирование леспромхозов, строительство бараков, землянок, производственных, складских, хозяйственных помещений… 

– Не хотелось бы оправдываться перед начальством, Геннадий Алексеевич! – заметил Братков заместителю, – с этого момента обустройство трудпоселенцев, выделенных на поднятие леспромхозов, промышленную заготовку леса – твоя главная задача! Секретарь!

– Слушаю, Илья Игнатьевич! – вскинулся заведующий общим сектором райисполкома, который вёл протокольную часть.

– Пиши: поручить Ширнину Геннадию Алексеевичу организацию в районе леспромхозов и промышленную заготовку древесины. Есть?

– Исполнено, Илья Игнатьевич! 

– Особо пометь! Под личную ответственность!

– Слушаюсь, Илья Игнатьевич.

– Алексеич, не тяни резину, разбейся, но задачу выполни в срок! Возвращаться к этому больше не буду, – заверил Братков.

– Принято, Илья Игнатьевич! – выдохнул Ширнин, понимая, во что «подвязал» его председатель, – обстановка действительно не терпела отлагательства и, судя по реакции Томского, пресс усиливается по всем направлениям. Ляжет снег, затрещат морозы, и, если не успеем, быть беде.  

– Решили! – кивнул Братков, – езжай рекой и «пройдись» по проблемам повестки дня краевого исполкома. Погадаев планирует провести его на следующей наделе. Исходи из того, что леспромхозы – задача номер один! По головке не погладят. Пять дней на все дела, больше, Алексеич, не могу! 

– Управлюсь, Илья Игнатьевич. Из Томского звонили… Сижу и думаю…

– Что ещё у них?

– В смысле переселенцев – ничего, нормально. Интересовались штатом спецкомендатуры, мол увеличить следует… 

Участники исполкома зашевелились, поглядывая на сидевшего в уголочке начальника районного отдела ГПУ Смирнова.

– Что за увеличение штатов? Арестов приболел, доложили мне, надо уточнить у него, – насторожился Братков, – установок из края не было, Погадаев таких вещей не оставляет без внимания.      

– Полагаю, что и в Нарыме не знают, Илья Игнатьевич. Речь, скорее всего, идёт о дополнительных поставках спецконтингента, а штатов по его обслуживанию не хватает. Из беседы с куратором выяснил, что спецкомендатуры примут на себя основную нагрузку по работе с выселенцами, включая приём, организацию работ, выполнение планов.  Райисполкомам останутся функции координаторов. Уже, думаю, легче!

Обсуждая новость, члены исполкома загалдели между собой. 

– Тише, товарищи, тише. Геннадий Алексеевич, продолжай.

– Количественный состав ссыльных, направляемых по разнарядке в Парабельский район, увеличился до трёх тысяч человек, – уточнил Ширнин. – Исходя из данного положения руководство Томского, видимо, склоняется к созданию специального органа с более широкими полномочиями, который бы занимался спецконтингентом от приёмки, размещения и до получения конечного результата. Виктор Иванович, у вас нет информации в отношении спецкомендатур? 

Районный чекист, пожав плечами, равнодушно бросил:

– Не в моей компетенции. 

«Понятное дело, – подумал Братков, – общее руководство, безусловно, осуществлялось ГПУ, но не оперативной структурой, а хозяйственной частью. Скорее всего, именно в её недрах и возникла мысль о введении в районные спецкомендатуры дополнительные штаты для содержания трудпоселенцев. Хотя, кто его знает?»

– Фельдъегерьско-почтовой связью направлен секретный циркуляр, в котором предписан порядок комплектации и функционирования на административных территориях. Думаю, торопиться не стоит, товарищи, поживём − увидим! – завершил выступление Ширнин.

– Держи вопрос на контроле, Геннадий Алексеевич, – задумчиво резюмировал Братков. – Штат комендатуры наберут из местного населения? Не делились секретом?

– Не могу знать, Илья Игнатьевич, – выпучил глаза Ширнин, намекая первому секретарю, что в присутствии начальника ГПУ вопрос не уместен в принципе.

– Конечно, конечно! Время покажет! Что у нас с кирпичным заводом? Был у них недельку назад, обустраиваются, работают. Правда, не заметил блеска в глазах у людей, но условия приемлемые. Сам-то, как считаешь, Геннадий Алексеевич?   

– С Кирзаводом не вижу проблем, Илья Игнатьевич, управимся.     Подбросим одежонки, пимов, рукавиц. Бригадиры Мезенцев и Щепёткин мужики серьёзные, Седов неплохо себя заявил. Устанавливают печи для  обжига кирпича, оборудование, ведут хозяйственные работы, строят посёлок, корчуют тайгу, пилят дрова себе и для пароходов, косят сено скотине, лошадям … Горячая пора…

– Мезенцев? Не тот ли, седой, что на пристани мальчонку пригрел?  Мать умерла на берегу.   

– Про мальчонку не знаю, Илья Игнатьевич, но люди уважают его, считаются, поэтому и определил в бригадиры, думаю, не прогадал.

– Правильно, Геннадий Алексеевич, подбирай людей с грамотёнкой и опытом руководящей работы. Скоро – ох, как пригодятся на объектах, – заключил Братков. 

– Илья Игнатьевич, Илья Игнатьевич, – вмешался в разговор Денисов, секретарь партийного комитета исполкома, – у меня выверен список ссыльных, имеющих высшее и специальное образование. Доложу вам, есть интересные люди.

– Покажите-ка, Сергей Ипполитович.

Пробежав глазами колонку фамилий, аккуратно вписанных секретарём парткома чернилами, Братков удовлетворённо хмыкнул.    

– Интересная, однако, статистика, товарищи, среди трудпоселенцев образование − явление распространённое. Факт остаётся фактом, взгляните, каких только профессий нет! На выбор!     

– Ничего удивительного, товарищ председатель, – неожиданно откликнулся, сидевший в последнем ряду начальник райотдела ГПУ Смирнов, редко выступавший на заседаниях исполкома. – Прибывший в Парабель спецконтингент в основном состоит из бывших руководителей территорий, ведомств, предприятий, не оправдавших доверие партии.

– Именно так, товарищи! – вскочил Денисов, – с ними надо как следует разобраться! Ссылают к нам всяких, у нас будто дел нету…       

С удивлением взглянув на секретаря парткома, чекист перебил его:

– Вы не доверяете органам ГПУ, товарищ Денисов?

Сергей Ипполитович онемел от самой постановки вопроса.

– О чём вы говорите, Виктор Иванович? – с придыханием спросил он. Смирнов пожал плечами.

– Только что в присутствии членов исполкома, вы заявили о необходимости разбирательства в отношении перемещённых лиц. По-вашему, органы ГПУ ими не занимаются? Или занимаются, но не в полной мере. Вы это хотели сказать? – уточнил чекист, вставая с места и одёргивая гимнастёрку.

– Ннн-ет, товарищ Смирнов, имелось в виду другое…

– Другое? – удивился начальник ГПУ. – Мы все свидетельствуем о факте высказывания вами о якобы имевшей место некомпетентности органов государственной безопасности в работе со спецконтингентом, а вы, товарищ Денисов, уводите нас от сути вопроса.

Смирнов обернулся к членам исполкома, призывая включиться в обсуждение безобразного случая, допущенного секретарём парткома на заседании исполкома.

– Товарищи, я не слышу осуждения недопустимых высказываний в адрес органов государственной безопасности! На лицо вопиющее истолкование задач, возложенных советским народом на органы ГПУ! Я  бы сказал, политическая близорукость, а ваша реакция не понятна соглашательской позицией!  Геннадий Алексеевич, ваше мнение?

Не ожидавший внимания чекиста, Ширнин растерялся. 

– Признаться, Виктор Иванович, отвлёкся расчётами… Вы же слышали о поставленной мне Ильёй Игнатьевичем задаче. Я упустил суть высказывания Сергея Ипполитовича… Мне кажется, некорректность мышления секретаря парткома лежит в отсутствии умения сосредоточиться на главном, и это каким-то образом неверно истолковано.

– То есть, вы считаете, что товарищ Денисов не имел умысла и злостных намерений опорочить органы ГПУ? Я правильно понимаю вас?   

– Да-да, конечно!  

– Хм, интересная позиция, товарищ Ширнин! Опять же, пахнет соглашательством, – развёл руками Смирнов, – мы учтём её и, возможно, обсудим, но…

Словно вспомнив о чём-то важном, Смирнов крутнулся на носках начищенных сапог и ошарашил сидевшего в президиуме первого секретаря Парабельского райкома партии Аверкина.  

– Демьян Петрович! Надо учить партийные кадры! Воспитывать! Определённая работа с бумагами, безусловно, требует внимания, но чрезмерное увлечение ею приводит к неверному толкованию целей, которые товарищ Сталин определил перед ГПУ! Отсюда и непонимание задач, которые лежат на органах государственной безопасности…  

Аверкин вспотел от резкого выпада чекиста, и вместе с тем, сориентировавшись, раскусил его устремления, направленные на него – партийного руководителя района. Изголяется! «Молодой, да ранний, – подумал Демьян Петрович о Смирнове. – Объектом атаки выбрал именно  Денисова, подчинённого мне по линии партии, демонстрируя выражение вседозволенности к членам исполкома, выбранным управлять районом. Или… Интрига, закрученная Смирновым, хитрее, и он преследует конкретную цель? Через «битьё» Денисова сигнализирует мне, первому секретарю райкома партии, о более широких полномочиях органов государственной безопасности в отношении структур партийной и исполнительной власти. Остальным наука! Умный поймёт и сделает выводы. Непонятливый и упрямый обречён на экзекуцию или хуже того – отправке туда, куда Макар телят не гонял. В нарымской тайге ломают хребты тысячи доходяг-лишенцев! Скольким ещё подыхать?» 

Виктор Иванович чувствовал внутреннюю силу Демьяна Петровича. Взгляды партийца Аверкина и чекиста Смирнова скрестились, аж искры брызнули их глаз. «Не ломай комедию, выбранный для «битья» Денисов, привит «иммунитетом» ГПУ, – утверждал выдержанный взгляд первого секретаря райкома партии, имевшего опыт подпольной работы в тылу колчаковских войск». «Меня не интересуют твои мысли, товарищ секретарь – сломаю!» – ответили глаза чекиста, воевавшего в партизанском отряде Петра Лубкова в Томской губернии под Асино.  «Бери сейчас! Не разыгрывай этюды с участием членов исполкома!» – читалось в глазах Аверкина. «Придёт время – возьму!», – испепелял прищуренный взгляд Смирнова.

Битва характеров ещё бы продолжалась, но артистичный Смирнов атаковал следующую цель, вернее, цели, расширяя орбиту новыми персонажами.

– Я правильно понимаю, товарищи? – обратился он к членам исполкома.

Не встречаясь с его взглядом, кое-кто кивнул, согласился, не испытывая желания связываться с «гэпэушником». Аверкин наоборот. Размышляя над выпадом чекиста в отношении себя, пытался понять его намерения. Что это? Задуманная уловка, рассчитанная на отвод подозрений членов исполкома от Денисова, осведомителя ГПУ, в чём Аверкин не сомневался, или установка сверху? Если это так? Несомненно, дело приобретает иную окраску, усложняя его положение как партийного руководителя Парабельского района.     

Атакующая манера чекиста отчасти лишила Демьяна Петровича равновесия. Уж больно нагловат Смирнов. Но не дурак! Осушив стакан воды, Аверкин размышлял над публичным представлением, устроенным начальником районного ГПУ. Именно – представлением. Он знал Смирнова как человека ироничного, порой смешливого и вместе с тем, обладавшего гибким умом в ликвидации банд, оставшихся после колчаковского присутствия в районе. С его точки зрения Виктор Иванович обладал организаторскими способностями, легко и непринуждённо собирал мужиков-охотников на поимку осуждённых на поселение беглецов. Выходил с ними в селькупские юрты в пойму Оби, Парабели, проходил ураганом по таёжным заимкам, выслеживал, схватывал или уничтожал отрепье кулацких выступлений.  

Аверкин, отметил, что в последнее время в характере начальника райотдела ГПУ произошли изменения. Смирнов собрался, замкнулся, не допускал шутливых высказываний в беседах с людьми. Раньше, говорят, позволял себе лишнее… «Ну, да ладно... Что сейчас послужило толчком к резкому выпаду в присутствии руководящего состава района? Насколько самостоятелен Виктор Иванович в затеянном представлении не где-нибудь на совещании в поселковой конторе, а на заседании исполкома?» – мучился Аверкин вопросом, пытаясь понять причинно-следственную связь в действиях чекиста.

Если всё, что сейчас происходило на исполкоме, плод фантазии Смирнова, контуженного в 1922 году при подавлении Сибирского мятежа, это одно развитие событий. А, если?.. Если выполняет волю сверху – конец. Наиграется, как кот с мышкой, и съест!   

Между тем, Смирнов вышел на кульминацию представления!

Товарищи, известны случаи, когда партийные руководители позволяют себе одиозные оценки в адрес органов безопасности! Вы, Денисов, бросили тень на государственное политическое управление! Да будет вам известно, оно стоит на страже интересов советского государства, борется с врагами народа! Или у вас иное мнение, и вы не согласны с моим тезисом?   

– Согласен, товарищ Смирнов, согласен! – теряя самообладание, вскричал Сергей Ипполитович, отшвыривая попавший под руку стул.

Чекист подошёл вплотную к секретарю парткома.    

– Согласны с чем? Что бросили тень на органы ГПУ или согласны с выпадом в их адрес? – растягивая слова, уточнил Смирнов.

Секретарь парткома побледнел.

– Э-э-э, ни то, ни другое, товарищ…

Словно отказываясь верить в происходящее наяву, Денисов обвёл глазами членов исполкома, взывая их к поддержке.   

– Товарищи, я не понимаю, что происходит? Не верите мне? Я коммунист-ленинец, сражался с Колчаком… Я обращусь к товарищу Сырцову, он разберётся! Да-да! Он знает меня, как человека преданного партии и лично товарищу Сталину!

Невозмутимо пожав плечами, Смирнов склонился к потному лицу секретаря парткома

– Товарищ Денисов, органы ГПУ исследуют высказывания в их адрес. Уверяю, будет лучше, если вы свою позицию оформите официальным письмом на имя начальника районного отдела, то есть, меня.

– Вы… вы, – зашёлся в истерике секретарь парткома. 

– Ну я! Моя фамилия – Денисов! Ты-то кто будешь? 

– У меня, между прочим, образование есть. Да, товарищи! – гоношился Денисов, брызгая слюной, – образование!

Со своим образованием вы бы делали меньше ошибок в донесениях, – усмехнулся Смирнов, и, не прощаясь, вышел из кабинета.

– Я… я… Это так не оставлю! – остолбенел парторг.

С уходом чекиста ситуация на заседании отчасти разрядилась, и растерявшийся было Братков взял бразды правлени в руки. 

– Что вы, Сергей Ипполитович, в самом деле? Успокойтесь! Виктор Иванович не в духе, может, нездоровится, знаете ли, спецконтингент требует нервов, а вы расходились… Я о чём вас попрошу, Сергей Ипполитович? – не давая опомниться секретарю парткома, зачастил Братков, – включиться в отбор трудпоселенцев с учётом необходимости кадровых трудединиц. Если не возражаете, рассматривайте поручение как партийное задание, – подсластил пилюлю Илья Игнатьевич подавленному Денисову. Его, большевика, принятого в партию под Волочаевкой,  разделал в пух и прах молокосос, которому не исполнилось и тридцати. Сказал о донесениях… Ай-я-яй! Начальник оперативно-секретной части райотдела ГПУ Секисов обещал строжайшее соблюдение, как он выразился, конфиденциальности. И он, Денисов, ставя служение партии превыше всего, принял его предложение о секретном сотрудничестве с карательным ведомством! И что из этого вышло? Смирнов обвинил в нелояльности к ГПУ и публично открыл правду о доносах в органы государственной безопасности. В голове Денисова не укладывалось, Сергей Ипполитович зажмурился. Вид руководителя партийной организации Парабельского райисполкома излучал неподдельное потрясение.

– Сергей Ипполитович! Сергей Ипполитович, право же! Услышьте меня!

    Словно не веря в случившееся, Денисов мотнул головой, присел на краешек стула и не без заикания заверил:

– Угу, товарищи, хорошо! Вне сомнения, партийная организация райисполкома не останется сторонним наблюдателем коммунистического строительства в Парабели, – задание партии выполним!

– Отлично, Сергей Ипполитович! Жду предложений! У вас, Демьян Петрович, есть что сказать в заключение? 

Аверкин ушёл в себя и не слышал вопроса Браткова. Ликуя в душе, первый секретарь райкома партии переваривал финальную фразу Смирнова, поразившую его не в бровь, а в глаз. Надо же такое выдать! Ай да молодец! Верно говорят: не думай о человеке плохо, пока не узнаешь в делах! Смирнов поразил Аверкина! Умница!

– Демьян Петрович! Вы слышите меня?

– А? Да? Слушаю, Илья Игнатьевич!

– Скажете в заключение несколько слов?

– Спасибо, товарищи! Всё уже сказано! – улыбнулся Аверкин. – По местам, работа не ждёт!

– Если нет вопросов, товарищи, свободны, – объявил Братков, а с вами, Константин Степанович, кое-что обсудим. Не возражаете?

Начальник районного отдела милиции Воропаев кивнул.

– Конечно, Илья Игнатьевич. 

Обычно после заседаний члены исполкома шумно обсуждали итоги принятых решений, постановлений. На этот раз вышли молча.

– Не хотелось будоражить людей, Константин Степанович, сами понимаете, случай не из приятных, просто не нахожу себе места, – начал разговор с Воропаевым председатель райисполкома, – и всё же, на ваш взгляд, какова обстановка в районе с прибытием спецпоселенцев и перемещением остяцкого населения на Тым? Данные группы людей привыкают к просторам Обского бассейна и новому месту жительства? Влияют ли на криминогенную ситуацию в целом? Если – да? То коим образом? 

Пригладив упрямую прядь волос, начальник милиции кашлянул.

– Не думаю, Илья Игнатьевич, что обстановка, связанная с перемещением остяцкого населения из районов привычного проживания на Тым, склоняется к ухудшению. Пьют, тонут. Что есть, то есть! Отмечаем случаи поножовщины … Вы же знаете, Илья Игнатьевич, остяк понюхал браги – машет ножом, но смертельных исходов не зарегистрировано. Усилили профилактическую работу в юртах Мумушевых, Ласкиных, контролируем пески на предмет несанкционированного отбора рыбы, приглядываем за участниками промысла. Разный народец приходит к нам, требует присмотра. Спецконтингент? Да! С ним сложнее и, прежде всего, из-за покидания объектов трудовых работ.

– То есть?

– Бегут!  

– И много фиксируете случаев?

– Есть попытки, но пресекаем. Вернули всех. Скажу по секрету. Есть установка из края о создании военизированной охраны из числа местного населения, правда, скорее всего, это пойдёт по линии ГПУ. Локализуем возможные цепочки покидания мест принудительных работ.

– А функции охраны? В чём они заключаются? – поинтересовался Братков.

– Функции, Илья Игнатьевич обычные: конвой, охрана, розыск, контроль выполнения нормативных положений лицами, направленными решением суда на трудпоселение. 

– Понятно! Прошу вас, Константин Степанович, информировать меня, если вдруг обнаружатся какие-то моменты! Заходите на недельке, пообщаемся! Договорились?

– Вне сомнения, Илья Игнатьевич! Принято.           

Илья Игнатьевич поблагодарил Воропаева за службу и, смахнув рукавом рубашки испарину со лба, решил съездить на стрежпесок.

Распоряжением окружного исполкома Парабельскому песку был передан новый стрежевой невод. Спасибо Ивану Ермолаевичу Дюкову – заведующему сектором рыболовства крайисполкома за оказанную помощь, но Браткову хотелось самому взглянуть на рыбаков Андрея Михеева, посмотреть, как управляются стрежевыми неводами.      

Илья Игнатьевич разбирался в промысле рыбы. Его развитием в Парабели занимался после урагана гражданской войны и не менее острых преобразований в Парабельском районе. Август в среднем течении Оби играл особую роль в добыче ценной рыбы – проходных, полупроходных: осетра, нельмы, сырка, муксуна. Нагуляв жир в низовьях Оби, они поднимались вверх по реке, являясь объектом стрежевого промысла на всём её протяжении. Наличие двух стрежевых неводов на песке, безусловно, увеличивало объёмы улова рыбы. «Упустить такой момент – себя не уважать», – говорил не раз Михеев – главный рыбак Парабели.

Осень на носу. Обслуживание снастей и размещение их на хранение в зимний период тоже необходимо обсудить с рыбаками. Порой в адрес рыболовецкой бригады и лично Михеева председатель райисполкома делал замечания, предостерегая от неправильного хранения неводов, сетей, отмечал расхлябанность отдельных руководителей района. Привёл пример Усть-Тымской стрежевой тони, где по халатности бригадира был выведен из строя невод. Нарушением занималась краевая прокуратура, что послужило заведению уголовного дела в отношении виновных. Лишь  расторопность рыбаков, успевших отремонтировать снасть в установленные сроки, спасла от тюрьмы – отделались штрафами.    

Устроившись в рубке перемазанного мазутом катера, Братков изучал просторы Оби, широкую пойму с разветвлённой сетью водных просторов. Многообразие водоёмов наложило отпечаток и на повадки рыб, их приспособляемость к окружающим условиям. Полупроходные породы рыб: язь, елец, окунь, щукас весенним половодьем уходили в пойму реки нереститься в прогретой солнцем воде, нагуливать вес. Вылавливали рыбу сетным и вентерным уловом, а летом и осенью – запорным промыслом, где хитростей и сноровки рыбаков не счесть!

Укрывшись плащом от ветра, Илья Игнатьевич думал о перспективах рыбного лова на удачном, как считало краевое начальство, Парабельском стрежевом песке. Свежий ветер, обдавая прохладой, брызгами обской волны, задирал башлык плаща из стоявшей колом брезентухи. Под стук движка юркого катера, резавшего носом мутные воды Оби, думалось легко и свободно. Мысли вились вокруг стрежевой тони, приносившей району доход от рыболовного промысла. Братков хотел убедиться в наблюдениях и выводах по выходу на более высокие показатели отлова ценных пород рыбы. Обойти по результатам Колпашевскую, Усть-Тымскую тони.

«Увеличение средств улова, – размышлял хозяйственный Илья Игнатьевич, – предъявляло новые требования к тоне, как природному явлению, вызывало необходимость научного исследования русла реки». «Определённые условия относительно Парабельской тони могли повысить объём улова рыбы до тридцати процентов», – поделился с ним Дюков. Иван Ермолаевич слыл сведущим специалистом промысла, причём, хитро посмеиваясь, использовал навыки туземной рыбалки.

«Скорее всего, – думал Братков, – золотую середину между усилением средств улова и желанием выловить больше следует искать в механизации рыболовного труда». Техникой вспахивали пашни, сеяли, убирали урожай, высвобождая ручной труд на иные направления деятельности. Рыболовному делу нужны такие же технические решения, которые виделись ему в оборудовании стрежпесков машинами, самоходными неводниками и, конечно, же организации лучших условий труда рыбаков. «С кондачка не пойдёт! Рыболовство требует внимания! Вот и посмотрю, что у Михеева, увижу своими глазами».

– Слышь-ка, Николай? Какого хрена лезешь на перекат? Сядем на отмель и закукуем пока не снимут с косы!

– Э-э-э, Илья Игнатьевич, я не учу тебя управлять районом – не умею, а на реке, уж будь добр, не лезь не в своё дело. Её, мать-голубушку Обь, вдоль и поперёк объехал на обласке, а вплавь переваливал сколько? Э-э, рази всё не упомнишь…   

– Почирикай у меня, оставлю на промысле у Михеева, не то запоёшь.

– А чё не остаться, Илья Игнатьич? Ревматизма, правда, ест суставы, а так ещё ничё, уху варить, чушь готовить Георгич возьмёт, а рыбалить староват, верно, – парировал рулевой.

– Да, годы берут своё! – вздохнул грузный Братков, мучившийся одышкой от избыточного веса.

– Вопросик можно, Илья Игнатьевич? – усмехнулся рулевой.

– Валяй уж, от тебя не отделаешься!

– По реке вопросик, ага… Не мудрёный, но каждому овощу свой хрукт. Так говорят?

– Не томи уж, знаток!

– Чё уж, задам. В-о-о-он на плёсе воронка на омуте, видите?

Приложив к глазам ладонь, Братков кивнул:

– Ну…

– Ага! Обратили внимание, что она крутится слева – направо?

– Ну, вроде! – пригляделся Братков, откинув башлык дождевика.

– Вопрос такого порядка, Илья Игнатьич. Замечайте! Почему вода в воронке крутится слева – направо, а не наоборот?

 Братков действительно видел, что воронка на плёсе закручивалась слева направо.

– Хм, если река поворачивает вправо, значит и водоворот слева – направо, а повернёт налево…

– Ответ неверный! – ухмыльнулся старый рыбак. – Всё равно вода в воронке крутится слева  направо.

– Ну, академик! – восхитился Братков. – А в чём заковыка?

– О-о-о-о, Илья Игнатьич, – рыбак закатил глаза за уши, – но факт остаётся фактом. Ещё вопросик … идёт?

– Лепи уж, зараза, – отмахнулся Братков.

– Где быстрее течение воды: на плёсе или перекате? И почему?

Насупившись, Братков хмыкнул над каверзным вопросом рулевого.

       Скорее всего – на плёсе! 

        Ответ правильный! А в чём заковыка? – поддел Браткова рыбак. – Почему на глыби, если в русле реки водный поток один и тот же?

Председатель нахмурился. 

– Ну тебя, Николай! Рули вон, поглядывай на реку!  

Братков недовольно засопел, отвернувшись от ветра. Ржавый нос ходкого катера, разрезая волну, словно ножом, нырял под воду, выныривал, пугая стайку мартынов, гортанно кричавших над рубкой небольшого судёнышка. 

Старый рыбак, прищурившись, жевал самокрутку – надоело. Сплюнув за борт, изрёк:

– Спросил я с умыслом, Илья Игнатьич, не серчай уж, дело такое. 

– Да ну тя.

– Сдаётся мне, что эта хреновина влияет на рыбалку стрежевыми неводами. Во-о-он чё! 

Братков кивнул, полагая, что рулевой прав, излагая загадки природы. Рыболовный промысел стрежевыми неводами, несмотря на внешнюю простоту, заключался в нескольких операциях: буксировке вёсельного неводника с неводом на замёт, тяге бежного уреза конными воротами и выбора невода машиной. При подготовке песка к путине изучение течений тони, глубины, капризов плёсов оставалось за бортом внимания рыбаков.

 Русловедение, слышал Братков на совещании в Томске, в рыболовном промысле нужная наука, но рыбаки не ценят её, норовят по  старинке, мол, привычней, видней. «Учёных приглашу на тоню, – решил Илья Игнатьевич, – послушаю предложения по рыбалке стрежевыми неводами. Видит же реку старый рыбак, чует нутром, а сразу не схватишь глазом, не объяснишь хреновину с водоворотом и течением. Э-э-э, хитрое дело – рыбалка, летом гнус, зимою стужа».

Катер, ткнувшись носом в песок, причалил к берегу у самомётных лодок, пахнувших рыбьим жиром. Испещрённые чешуёй вёсельные посудины издавна служили рыбному промыслу, составляя флот Парабельской тони. Скольких пережили рыбаков? Крупные, с разбитыми бортами, течью в днище, им предстояло служить и служить на просторах Оби.    

Остяцкие лодчонки – обласки, им не в пример, лежали вверх дном на берегу, сушились, подставляя солнышку чёрные днища, покрытые  сосновой смолой, перемешанной с сажей. Ходкие судёнышки туземной братии – легенда рыбацкой жизни северных народов. Обласок изготавливался в несколько этапов. Вначале остяк выбирал материал – осину или тополь с ровным стволом без сучьев и здоровой сердцевиной. Высматривал дерево месяц, два, может, год, бывало, больше. Много раз проходил мимо него, касался коры, прислушивался, лаская взглядом предмет вожделенных намерений.

И вот весной, когда звенели ручьи, но ещё морозило ночами, прихватив с собой ручные нарты, туземец отправлялся к дереву, валил его лучковой пилой, вырезал облюбованный кусок и по застывшему насту вёз  к юртам. Священнодействие над обласком начиналось топором и стружком-теслом. Нехитрыми инструментами туземец придавал бревну обтекаемую форму – изящную, самобытную, с местным колоритом обязательным для юрт. Затем в выдолбленную особым способом заготовку обласка заливал горячую воду. Кипяток распаривал древесину, делал её послушной в руках искушённого мастера. С помощью распорок «вытягивалась» нужная ширина обласка, рассчитанного на нужное  количество человек. После чего мастер размещал его над костром и подогревал огнём.

Получалось судёнышко – обласок, игравший в жизни туземца исключительно важную роль. Обладая ходкими качествами, он использовался остяками, как на Оби, так и на обширных заливных лугах поймы реки, озёр и таёжных речушек. Без труда перетаскивался одним человеком из водоёма в водоём. На тони Михеева обласков была целая куча.

Спрыгнув на берег, Братков сделал пару приседаний, разминая затёкшие ноги, и по сыпучему песку пошёл к бригаде. Обед окончился, и рыбаки, расположившись в тени тальника, лениво перекидывались матюгами. Начальство приезжало часто. Стрежпесок притягивал уполномоченных разных отраслей Томского округа и выше – края. С открытием песков, они, словно мухи на мёд, наезжали с проверками, ревизиями. С озабоченностью государственных деятелей изучали рыболовство, снасти, строжились, хмурились, и, выразительно слюнявя химический карандаш, что-то вписывали в «амбарные книги». Правда, уезжали в добром расположении духа – с рыбкой, икоркой – чёрной, красной, не предъявляя претензий к отсутствию на песках новых орудий лова, элементарных условий ведения рыболовного промысла.  

Наведываясь на стрежпески, ответственные товарищи с толстыми портфелями в руках имели с собой аргумент, убеждавший рыбаков с полуслова к понимаю моментов контролирующего порядка – водно- спиртовую смесь. Понятие «водка» появилось позднее и получило название «водочные изделия», но сути не меняло. Сей напиток в рыбацко-остяцкой среде имел особую привлекательность и, без преувеличения сказать, благообразность. Вожделенный искус поклонения на стрежпесках среднего течения Оби вырабатывался на винных складах в Томске с 1902 года и входил в обязательную программу проверочных мероприятий.

Командированные по делам государственного уровня товарищи не без основания находили у рыбаков понимание. Отваренные головы осетров, тройная уха из стерляди, свежая чушь, как нельзя кстати приходились к чудодейственному нектару, с любовью охлаждённому в мокром песке.  

Сухой закон, введённый царским правительством России с началом Великой войны в 1914 году, ВЦИК СССР продлил ещё на десять лет, не  используя удивительный источник для пополнения государственной казны. Монополия государства производить – не производить окончилась два года назад. Отныне благодарные советской власти сибирские мужики, «разговлялись» напитками из винных складов Томска, не боясь милиции. Их наличие на стрежевых песках заинтересованными сторонами – проверяющей и добывающейрешало проблемы на обоюдно выгодной основе. Утром товарищи из центра, прихватив с собой жидкие портфели, уезжали вершить государственные дела, а рыбаки, мучаясь похмельем, окунались в проклятую работу.

В этот раз рыбаков осчастливило своё начальство – парабельское. Благодушно круглое лицо председателя райисполкома им знакомо не первый год. Они знали его как человека правильного справедливого, ценили познания в рыболовном деле. Илья Игнатьевич не баловал их частыми посещениями, справедливо полагая, что рыболовный промысел на стрежевой тоне налажен опытным рыбаком и бригадиром Андреем Михеевым. Но вместе с тем не оставлял без внимания такие мероприятия, как открытие стрежпеска: приезжал, навещал, беседовал, устанавливал рамки рыболовного лова.   

Для Парабельского стрежпеска август исключительное время года. В верхнюю Обь поднимались ценные породы рыб: осётр, нельма, стерлядь, муксун. Месяц горячий! Работая на износ, бригада Михеева вылавливала рыбы не менее, чем Казальцевская, Павловская, Усть-Тымская стрежевые тони Каргасокского района, Иготкинская – Копашевского. Опережала успехи тоней соседнего с Нарымским краем – Александровского района. Поэтому Братков относился к рыбакам по-доброму, по-человечески, понимая неимоверную нагрузку, которая ложилась на их плечи знойным летом и студёной зимой. Как мог помогал, поддерживал.         

– Здорово, мужики! – приветствовал он рыбаков, пожимая рукижёсткие, одеревенелые. – Не пойму, Михеев, скисли чё ли? Как живёте-можете?

– А ничё, помаленьку, Илья Игнатьич! – осклабился бригадир с лицом, обветренным, как скалы. – Мы ж привыкшие, нас и чёрт не возьмёт на Оби! Верно, мужики?

Хитро посмеиваясь, рыбаки залыбились: «Георгич – наш! Уж ответит начальству – хоть стой, хоть падай!». Уважали его, держались за устои, внедрённые главным рыбаком: пить в меру, трудиться, не покладая рук, не подводить бригаду! Скольких людей уберёг от воды! Скольких за пьянство не выгнал взашей! Морды чистил, правда, размашисто, сильно, но оставлял в бригаде, значит, кусок хлеба детишкам был. Э-э-э, что говорить? За дело прикладывался!  Георгич – свой! Парабельский!

Устроившись слушать начальство, рыбаки раскурили самокрутки, лаская взглядом обскую волну, лениво набегавшую на искристый песок.        

– Приехал взглянуть на тоню. Как управляетесь, Георгич? Может, подсобить чем, а, мужики?

    Похлебай ушицы с нами, Илья Игнатьич, – а уж потом поговорим, откроем песок, – запротестовал Михеев. Неча тянуть резину, горячее время!

– Тоню-то померил?

– Как полагается, Илья Игнатьич, – усмехнулся бригадир наивному вопросу председателя, – тоневой участок изучен, ниже по течению проток нема, рыба остаётся в тони. Ямы замыты, бугры, коряги, наносы убраны.

       Замёт откуда делаешь?

– А во-о-о-он возятся, – кивнул Михеев на рыбаков у вёсельного неводника, откуда слышался мат-перемат.

       Ага, вижу! Тоневой участок приглубый.

– Конечно, как учили деды, с замёта приглубый, на притоне – отмелый. 

       Смотри мне, новый невод не угробь!

– Как можно, товарищ председатель? – осерчал Михеев, – поднаторели уже, понимаем.

     Хорошо, мужики! – кивнул Братков – угощайте ухой, а ты, Георгич, делись задумками. 

Разговоры – разговорами, а чушь, остяцкое блюдо из стерляди, ожидало на тесовом столе. Подсоленная изнутри нагулявшая жир стерлядка, имела исключительный вкус местной примечательности, уступая разве что стакану напитка из винных складов города Томска. И то не всегда.

Отведав наваристой ухи из стерляжьих голов, заправленной с огородов рыбаков батунчиком, укропчиком, Братков, изучил организацию   промысла. Оставшись довольным смелым решениям бригадира, отправился в Парабель. Там ожидали дела по уборке зерновых. Закрутившись с рыбаками на песке, едва не забыл, что сегодня встреча с представителями остяцких поселений, которые настаивали на разговоре по отселению на Тым. Старики обеспокоены нарушением привычного образа жизни и, как понял Илья Игнатьевич, искали выход из положения.

Решение властей о переселении в бассейн реки Тым воспринялось ими в целом спокойно, но наступавшая осень с близкими холодами тревожила. Большая часть туземных семей, забрав нехитрые пожитки, уехала в новые места обитания, обжилась в условиях образованной национальной территории и не беспокоила ни Браткова, ни краевое начальство. Но остались семьи северной группы остяков, имевших отличные обычаи от южных, местных туземцев, затянувших время с отъездом. С ними проводилась разъяснительная работа райкомом партии, исполкомом, в результате чего определилась позиция, устраивающая обе стороны. Осталось встретиться с ними, выслушать и гарантировать, что на новом месте жительства власти не оставят без внимания и главных инструментов жизни – рыбалки и охоты.

В отношении оставшихся в районе остяков Братков в разговоре с Погадаевым высказывал обеспокоенность, но Пантелей Куприянович заверил, что край поможет с расселением и обеспечит питанием. «Естественно, – попросил он Илью Игнатьевича, – не затягивай переселение, «белые мухи» не за горами». Уведомил, что семьи северных остяков Парабельского района подлежали перемещению на жительство в Напасский туземный совет. На его территории проживало без малого семьдесят процентов остяцкого населения Нарымского края.

– Имей в виду, Илья Игнатьевич, – кричал в трубку Погадаев, – у меня в одном Каргасокском районе куча туземных советов! Пересчитать тебе? О-о, слушай: Напасский, Чижапский, Нюрольский, Васюганский, Айполовский, плюс в Колпашевском районе два – Верхнекетский и Широковский. Дай Бог, как крутимся! Проявляй инициативу! 

– Действуем на всю ивановскую, Пантелей Куприянович, но …

     Заруби на носу, – перебил его Погадаев, – органы туземного управления наделены правом самостоятельного решения дел в соответствии с традициями и образом жизни. Вон чё! Понял? За каждым туземным советом закрепляем рыболовные места и охотугодья, которые числятся за ними. И пойми же, я не железный! Мало, что округ заштатный, так ещё остяков освободили от уплаты пошлин на охоту и рыбную ловлю. Вот и думай, товарищ Братков, какая обстановка в крае! И последнее, Илья Игнатьевич, со всей трихомудией не упусти заготовку ягод, грибов, кедрового ореха – урожай есть и без разговоров! Одним словом, шишкуй, но не кукуй! Помнишь, как у Крылова? Лето красное пропела, оглянуться не успела, как зима катит в глаза…

     Будет сделано, Пантелей Куприянович, – вздохнул Братков, и положил трубку телефона.

 

 

Глава 9

 

Поляну в кедраче, что северной оконечностью упиралась в ленивую на первый взгляд речушку Шонгу, председатель Парабельского райисполкома Илья Игнатьевич Братков облюбовал не случайно. На ней разместил первую партию выселенцев, прибывшую для освоения северных территорий из Томска. Здесь планировал строительство посёлка с передачей функций завода по производству кирпича. Зная возможности полезных площадей района, Братков, прежде всего, исходил из включения в оборот земельных угодий Парабелья. В соответствии с нормативно-правовыми актами, регулирующими государственное землепользование закреплял их за собственниками разных форм хозяйствования. Перераспределял земельные участки между хозяйствами, товариществами, лишая прав землепользования субъектов, не проявивших сметки в организации доходных производств от владения ею и не оправдавших надежд в хозяйствовании.

Илья Игнатьевич смотрел вперёд. Последнее заседание Томского окружного исполнительного комитета под председательством Всеволода Ивановича Шмакова, на которое его вызвали вместе с Погадаевым Пантелеем Куприяновичем, развеяло все сомнения относительно роли, отводимой Парабельскому району в освоении труда выселенцев. Основным докладчиком на исполкоме выступил председатель Сибирского краевого исполнительного комитета Роберт Индрикович Эйхе. Уже во вступительном слове он призвал руководящий состав края к жёсткой позиции в отношении использования дешёвой рабочей силы. Расставил акценты на важнейших направлениях развития бывшей Томской губернии. Предстояла большая работа по освоению Нарымского края, Сибири в целом, что вызвало озабоченность «вертикали» исполнительной власти, экстренным образом собранной на важное совещание. 

Возвращаясь домой на катере по беспокойному руслу Оби, Илья Братков и Пантелей Погадаев, впечатлённые итогами заседания, обсуждали постановление окружного исполкома в части индустриализации Нарымского края. Свежий ветер, срывавший брызги с обской волны и швырявший их в лица руководителей, не отвлекал от обсуждения последних решений. Между тем, из положений, обязательных к исполнению в чётко прописанные сроки ими, фигурантами большой политики советского государства, выходило, что дел предстояло много, и все они строились в расчёте на рабочую силу, эшелонами прибывавшую на станцию Томск. Затем она отправлялась далее – на север, в глухой урман, где не только Макар телят не пас, но и не везде ступала нога человека.  

– Да-а-а, Игнатьич, если быть откровенным, хреновы наши дела. – Чё морщишься? Думу думаешь, как Ермак Тимофеевич перед схваткой с Кучумом? – пошутил Погадаев, любуясь крутоярьем правого берега Оби, плывшего за бортом небольшого, но ходкого судёнышка.

– О чём говорить, Пантелей Куприянович? Сделаем − подкинут новые, только держись! Не сделаем – отправят «косить» тайгу, – хмуро отозвался Братков, страдая от избыточного веса и одышки. 

– Однако, юмор у тебя, – вздохнул Погадаев, – хотя и правда весельем не пахнет, на сердце кошки скребут. Ладно, Игнатьич, лясы разводить – пустое, есть такое слово – надо! Упрись, дорогой, но кирпичный завод выдай, иначе, как пить дать, обернётся боком. Дел у нас с тобой – о-о-о-о… Не знаю, с чего и начать… 

Скинув башлык дождевика, Погадаев присел на окрашенную охрой верхнюю палубу катера – бак.

– А начни с начала, Куприныч, как есть, – обернулся к нему Братков, не скрывая горечи в осипшем голосе, – или думаешь – слепой, не вижу? Переживаешь поди? Э-э-э, да, что там…

Смахнув рукавом брызги с лица, Пантелей усмехнулся. 

– Ничего не поделаешь, Илья, переживаю, и, если не слепой и видишь – слушай, – усмехнулся Погадаев, затягиваясь табачком.

– Помнишь, вышли с пленарки и столкнулись с товарищем Эйхе? В коридоре? 

– А-а-а, было дело. Вы остановились, а я в столовку – перекусить. Ещё подумал, мать честная, Куприяныч на одной ноге с председателем Сибирского крайисполкома.   

– Пустое, Игнатьич, мы знакомы по старой работе. Я у него вроде крестника, – отшутился Погадаев, – дело давнее. Решался вопрос о моём назначении в органы исполнительной власти. Не знаю, что там в верхах намудрили, но моё назначение заволокитили – молчок и ваших нету. Напрашиваться не стал, думал, проверяли по линии ГПУ – порядок есть порядок. В этот момент секретарь Сибирского краевого комитета ВКП(б) Сырцов предложил мне перейти на работу в партийные структуры власти. Мол, пригляделся, мужик хваткий с юридическим образованием, на окружном уровне опыт работы и всё такое прочее… С Сергеем Ивановичем не приходилось встречаться?   

– Не-е-т, Пантелей Куприяныч, на довелось, – развёл руками Илья Игнатьевич.

– Железный мужик! Ага, значит, Сырцов и заявил мне: «Даю добро на районный комитет партии Парабельского района». 

– Ого! – вздрогнул Братков, запахнув дождевик на пузе. – Это чё ж получается, Пантелей Куприяныч, вместо тебя прислали Аверкина?

Погадаев выпрямился, подставляя лицо брызгам, летевшим из-под низкой палубы катера, ходко резавшего носом прохладные воды Оби.

– Выходит, так, Игнатьич, – кивнул Погадаев, втягивая голову в плечи, – жизнь такая штука – не знаешь, где обрящешь, где потеряешь…  

Братков поёжился.

– И, что из этого вышло, если не секрет? 

– Не секрет, Илья Игнатьич! Какие секреты от тебя? Сработались в одной упряжку, сколько ещё вместе – не знаю, но, видно, судьба! А вот предложение Сырцова о переходе на партийную работу я не принял – отказался, чем поставил себя в двоякую ситуацию.      

– То есть, как? – удивился Братков.

– А так, Игнатьич! Детали опущу, но Роберт Индрикович знал о предложении, сделанном мне Сырцовым, выжидал, испытывая меня на прочность – кому отдам предпочтение: партии или исполнительной власти … Правда, выяснилось это позднее в приватной беседе с ним в 1925 году на 1-м съезде Советов. Ты уже был на районе, когда Сибирский ревком переименовал Новониколаевск – в Новосибирск?   

– Да, становился на ноги, Пантелей Куприянович, ох и время было... Недавно вроде, а сколь воды утекло-о-о-о…

– Вот-вот, значит, помнишь? 

– Ещё бы! – усмехнулся Братков, – колчаковцы рыскали по заимкам, стреляли активистов, жгли посёлки в тайге. Тяжёлые были времена, мать их за ногу...    

– О чём и речь, Игнатьич. Слушай дальше. После назначения товарища Эйхе председателем Сибирского краевого исполкома он подбирал кадры на ответственные посты в округах, районах. Человек новый, людей не знал, положиться не на кого. Чего там? До назначения в Сибирь занимался продовольствием в Наркомате РСФСР, а тут всучили такую махину – девятнадцать округов, автономная область и край с необъятной тайгой. Ого-го-го! Чего скрывать? Я согласился пойти в исполнительную власть, чем и расположил товарища Эйхе к собственной персоне. Чего не скажешь о Сырцове! Сергей Иванович обиделся!

– Вон чё, едрево мать! – Братков оглянулся на рубку, откуда ветром доносило заунывное пение чумазого рулевого.   

– Да-а-а, предложение лестное, партийная работа, скажу я… По нашим временам? Э-э-э … 

Погадаев полез в карман за кисетом.

– Угощайся, Игнатьич.

– Спасибо, Пантелей Куприянович, не балуюсь этим делом, если уж совсем невтерпёж. Сердце шалит, зараза…       

– Чё ж не покажешься Донцову, ядрёна вошь? В Парабели под боком светило медицины, а руководитель района ходит квёлым. Непорядок! Накручу хвоста Дмитрию Дмитриевичу! Выпиши порошки у него и пей на сон грядущий… Мой приказ: дела – делами, а о здоровье помни. Идёт? 

– Идёт, Пантелей Куприяныч.

– Держи «пять», и обследуйся, как следует.  

Устроившись на баке катера, то и дело черпавшего носом обскую волну, руководители Нарымского края размышляли о будущем. Им, участникам исторических процессов, перевернувших мир от событий Октябрьского переворота до индустриализации страны, предстояло с тысячами выселенцев, вовлечённых в преобразование Сибири, осуществить экономический прорыв. Это главный итог заседания краевого исполкома, который они вынесли, не утомляя себя умозаключениями по индустриализации экономики, прописанной в документах XIV съезда ВКП (б). Вместе с тем нарымские руководители пришли к неожиданному выводу: индустриализация страны перевернула все представления о производительных силах и производственных отношениях, исследованных Марксом в фолианте «Капитал». Отныне, оказывается, основным элементом трудовых отношений в СССР становится человек с серпом и молотом в руках, а лопата, пила и топор – в придачу для освоения Нарымского севера. Воздействуя ими на предметы труда, он обязан производить блага для общества, строившего социализм и таким образом защищать интересы социалистической революции, провозгласившей принцип: от каждого по способностям, каждому – по труду. 

По мнению Погадаева, прошедший в декабре 1925 года в Москве XIV   съезд партии, несмотря на важность принятых решений, имевших стратегический характер, не определил механизма и темпов развития страны. Высший партийный форум ограничился общими задачами, уверен был Пантелей Куприянович, хотя и определил основную цель коммунистической партии: достижение экономической независимости советского государства.

Братков согласился с ним и высказался по этому поводу: 

– Ходим вокруг да около, молчим, Пантелей Куприяныч, а решения «съезда индустриализации» переносятся в Нарымский край инструкциями, директивами с устрашающими грифами: «для служебного пользования», «секретно», «совершенно секретно». И всё! Не знаю, как ты, а я ночами не сплю, потею, мать её … Переживаю.

         – Хм, не спится! Я железный, думаешь? Ночую за рабочим столом больше, чем с женой на печи.

Илья Игнатьевич вскочил.

– Встань, Пантелей Куприяныч! Встань-встань! Смотри, видишь пойму Оби? Ширь, тайга, болота, – какая индустриализация без материально-технической базы? Техника, специалисты? Где, спрашиваю, тебя? Одна кормилица, матушка Обь! Смотри и запоминай! Одними руками спецконтингента ничего не добьёмся! Угробим людей и больше ничего!

– Успокойся, Игнатьич, не заводись, – отмахнулся Погадаев. – Вижу и сам, дорогой мой: тайга, реки, озёра – наши богатства! Нам приказано всё это благоустроить и направить служению народу.

Махнув в сердцах рукой, Братков присел. Помолчали. Мысли руководителей крутились в одном направлении: каким образом индустриализировать лесисто-болотистую местность Нарымского края, не имея ни подъездных путей к объектам, ни оборудования со специалистами узких профилей?

Осознавая тяжесть возложенных задач, и Погадаев, и Братков отметали все сомнения, рвавшие душу, они понимали, что в их положении нужны любые действия, которые бы дали результат. Не важно было, связаны ли они с суровым климатом Приобья, отсутствием условий проживания дармовой рабочей силы, инструмента, питания, руководство Томского окружкома, и, тем белее – Сибирского края не интересовало. Дайте, товарищи коммунисты, Его Величество – результат! Партия доверила вам ответственный участок работы, её доверие вы должны оправдать! И баста! Иные подходы в расчёт не принимались. Таким образом, у Пантелея Погадаева и Ильи Браткова выбора не было! Они на собственной шкуре ощутили, что время преобразований в Нарымском крае, расписанное в постановлении заседания Сибирского краевого исполкома по срокам исполнения, выбрало именно их и поставило перед жестокими испытаниями.          

Не привлекая внимания начальников, седевших на выкрашенном охрой баке, рулевой тянул унылую песню. О рыбацкой ли тяжёлой доле, о выловленной ли в Оби золотой стерлядке или суровом сибирском крае, где птицы замерзали на лету? – Не поймёшь. Переложив штурвал на борт, старый рыбак, не упуская между делом из виду плёс со встречной волной, направил на неё судёнышко: «Эх, туды твою растуды, сколь воды утекло в Оби? Так и жисть течёт мимо». Смахнул слезу с задубелой щеки и вдруг в полный голос запел:

 

Бродяга к Байкалу подходит,

Рыбацкую лодку берёт

И грустную песню заводит

О родине что-то поёт.

 

Бродяга Байкал переехал

Навстречу родимая мать

Ах, здравствуй, ах, здравствуй, мамаша.

Здоров ли отец мой и брат?

 

– Даёт рулевой! Слышь, Игнатьич? – засмеялся Погадаев.

Братков улыбнулся.

– Скушно крутить штурвал, вот и тешит песнями душу.  

Поговорили ещё о том, о сём, обсудили начало путины. 

– Кстати, Пантелей Куприяныч, глянь-ка! По левому борту юрты Мумушевы, – воскликнул Братков, кивая на селькупское поселение, раскинувшееся на крутом берегу Оби.     

Ходкий катер, описав дугу по длинной излучине реки, вышел на мумышевский плёс.  Издалека услышав стук движка, на берег сыпанули детишки, следом – взрослые, степенно раскуривая трубки. Ага, начальство едет − значит, прямиком в Парабель. Не проявляя эмоций, проводили катер острым взглядом узких глаз и, не спеша, вернулись к делам: чинить иглицей сети, сушить фитили, варить уху из стерляди, солить в тузлуке муксунов.

– А что, Пантелей Куприяныч, может, завернём на ушицу? – с хитрецой поинтересовался Братков, вглядываясь в лица коренных северян. – Вон Чужины, Тобольжины, Тагаевы – рыбаки испокон веков. 

– С пустыми руками? Не-е-ет, Игнатьич, причалим в следующий раз, с подарками людям. А чё? Ничего не скажу – молодцы! Иван Ермолевич Дюков претензий не имеет. В текущем году показатели выполнили, Томск доволен поставками рыбы.  

– Открыли путину, запустили стрежневод, дай Бог, наведаемся.

– Спланируй поездку, обязательно навестим!  

Свежий северко поднял волну – холодало. В очередной раз, провалившись носом в потемневшие воды Оби, труженик-катер черпанул белый бурун – палуба уплыла из-под ног Погадаева. Но сибиряк не растерялся, удержался на ногах. Ухватившись за леер, придержал Браткова, округлившего с перепугу глаза. 

– Держись, Игнатьич! Разошлась матушка-Обь!  

– Может, в каюту, Пантелей Куприяныч. С устатку, а? Заслужили поди?

– Хха-ха-ха, хитрец, можно, конечно, но главное ещё не обсудили.

– Обсудим и главное!

– Посидим здесь. Красотища какая, а! Смотри, Илья! Сердце радуется, кровь кипит, едрит твою… 

Запахнув дождевик, Пантелей залюбовался рекой, нависшей над горизонтом тучей...

– Знаешь, Илья, я начистоту. Роберт Индрикович поделился со мной… Не догадываешься, о чём?   

Братков пожал плечами. 

– Откуда, Пантелей? Сам понимаешь…

– Смотри, ни гу-гу.

– Куприя-я-я-яныч, – сделал обиженный вид председатель райисполкома, – столько лет вместе …

– Не сердись, Игнатьич, время такое, пропади оно пропадом, своей тени боишься. Вот чё я скажу…

Погадаев склонился к Браткову.

– К нам приезжает товарищ Сталин.

Глаза Браткова остекленели, спина покрылась испариной.   

– Товарищ Ста-а-алин? Э-э-э, не понимаю…

– Ничего понимать не надо, Илья, надо петрить. 

Ситуация с двумя руководителями сибирской глубинки отразилась немой сценой, известной читателям, благодаря природной наблюдательности «товарища» Гоголя.

– И когда его… то есть, то-о-варища Сталина в наших краях ожидать? – отозвался Братков, утирая струившийся по шее пот. 

– Кто его знает, Илья? Роберт Индрикович сориентировал на зиму.  Выходит, у нас несколько месяцев, есть.

– Идри её мать! Надо ускорить выполнение решений партии и Совета Народных Комиссаров по основным работам. Выселенцев – в бой! Иначе...

– Иначе – дело труба, Илья Игнатьич, правильно! Кирпичный завод – главное звено в цепочке индустриализации в твоём районе, понимаешь теперь? Значит, так! Его строительство в генеральном плане выставлю основным объектом − и никаких гвоздей! Остальные задания переводи на параллельное освоение, слышь меня?  

– Слышу, Купряныч, спецконтингенту нужны избы, инструмент. Лопат не хватает – беда! 

– Отстроишься к холодам! Учить тебя, как избы ставить? Стыдно о пустяках говорить? А вот, кстати, на моём столе лежит докладная, мол, народ исходит из Парабели, в город рвётся?   

– Индустриализация, Пантелей Куприянович! – выпучил глаза Братков, – люди валят на заработки в Томск, Новосибирск. Их нашей пайкой в сельпо не удержишь. 

– Хм, пайкой? – Погадаев скривился в ироничной улыбке, – а ты к пайкам людям икорки подбрось, рыбки, потрохов. Михеев у тебя по отлову рыбы ходит в передовиках, бригада гремит на Томский округ, а председателя райисполкома не устраивает пайка… Я её нарезаю тебе? Или ты определяешь решением? Думай, голова! 

Опёршись о леер, Погадаев встал под ветер, гнавший встречную волну. 

– Свежее-е-е-еет, хор-рошо-о-о, едрёна вошь! Слышь, Илья, я о людях? Помнишь тезис из доклада товарища Эйхе о выполнении заданий по индустриализации территорий в сроки, отведённые планом?

– Есть в тетрадке. Пожалуйста.  

– Оставь тетрадку, Илья, я тоже кое-что помечал. В соответствии с планом индустриализации, утверждённым товарищем Сталиным, в стране строятся полторы тысячи заводов, десятки тысяч других объектов промышленности, сельского хозяйства. С кем будешь строиться ты, дорогой мой, если трудовая сила мигрирует в город? А? 

Братков задумался.

– Думай, Илья, думай, это всегда полезно. А мысль в отношении кулаков, спекулянтов и прочей нечисти уловил?  

– Я-я-ясное дело, а чё делать, не знаю, Куприяныч. Придёт директива Смирнову – начальнику райотдела ГПУ, Виктор Иванович приберёт их к ногтю! Больно крут с кулаками. А я чё? Вопрос по линии ГПУ!

– Хм, а потребуются чрезвычайные меры? Введём, как пару лет назад: именем революции −  и к стенке?

Погадаев в который раз полез в карман за кисетом. 

– Не-е-ет, с кондачка не пойдёт, Пантелей Куприяныч, поднимутся середняки, кулаки, крепкие мужики, которые за «своё» глотки перегрызут и …

– … этот сыр-бор в канун приезда товарища Сталина? – подхватил Погадаев, – полагаешь, что Иосиф Виссарионович умилится «чрезвычайщиной» в крае, где сам мыкался в ссылке? Мне думается, что ему хочется оценить выполнение решений партии по развитию сибирской глубинки в условиях согласованных действий между классовыми элементами в деревне и на селе? Или я не прав?      

Братков не захлебнулся потом лишь потому, что жена-толстушка, собирая его в командировки, укладывала в дорожный чемоданчик платки, вырезанные из использованных на супружеском ложе простыней. Их-то, после реплики Пантелея, могло не хватить Илье Игнатьевичу. Расстановкой классовых сил в сельскохозяйственном Парабельском районе Братков занимался поверхностно, так – от случая к случаю. Явного перекоса в сторону избыточного наличия бедняков в районном центре не наблюдалось, люди, в целом, жили справно – занимались земледелием, зерновыми, заготовкой леса, рыбы, ягод, кедрового ореха. Острых отношений между небольшой, правда, крепкой кулацкой прослойкой и сельчанами фиксировалось мало. Известный в Нарымском крае крутым отношениям к кулакам начальник Парабельского райотдела ГПУ Виктор Иванович Смирнов и начальник милиции Константин Степанович Воропаев информировали Браткова о положении дел в районе. Илья Игнатьевич и сам контролировал ситуацию на местах, слал заместителей в удалённые уголки района, куда они добирались зимником: в летнее время путь был закрыт болотами. Гнал службы администрации в селькупские поселения, занимавшиеся охотой, рыбалкой, заслушивал председателей советов о выполнении заданий и показателей о производстве продукции. Сам руководитель района числился успешным хозяйственником. Погадаев отмечал его на заседаниях окружкома как дальновидного руководителя, хвалил за результаты, правда, сетовал за перестраховку в принятии отдельных решений. И было за что. После появления в округе телефонной связи Братков, бывало, «разбивал» ночами телефон, согласуя с ним, председателем краевого исполкома, в общем-то пустячные вопросы.

– Илья, скажи по секрету: ты хрен моржовый или руководитель района? – интересовался в таких случаях Погадаев.

– Пантеле-е-е-ей Куприяныч…    

– Я задал вопрос! 

– Конечно, руководитель!

– Вот и руководи, а не дёргай меня пустяками!

 Однако наступали времена тревожные, смутные. Их особенность не бросалась в глаза из статейных заголовков центральных газет, не обсуждалась на собраниях студенческой молодёжи, комсомольских и партийных конференциях, скорее наоборот, всюду слышались бравурные марши оркестров, горячие выступления активистов на митингах, в трудовых коллективах, клеймивших врагов советского государства. Вместе с тем чёрная тень мрачных перемен, охватывая пространство «…от тайги до британских морей», зловеще нависала над республиками Советского Союза. 

 Холодок их веяний Пантелей Погадаев ощутил из сухого по содержанию и не очень яркого внешне выступления председателя Сибирского краевого исполкома товарища Эйхе. Выводы, сделанные по его докладу, не утешили руководителя Нарымского края, скорее, наоборот – растревожили. Не сбили с панталыка и уверенные интонации докладчика, отработанные многими выступлениями перед руководящим составом разных уровней, паузы, сдабривающие речь значимостью подаваемых на аудиторию мыслей. В выступлении высшего руководителя Сибирского края сплошь и рядом сквозила недосказанность, полунамёки на необходимость новых подходов в организации экономического роста страны, в первую очередь – в сельскохозяйственной сфере. Эйхе высказался о необходимости новой стратегии партии в отношении хозяйствования на селе, гнул линию на коллективный труд с обобществлением средств производства …

Пантелей понимал, что в верхних эшелонах партии вынашивалась новая идея-реформа о подходе государства к крестьянству – вообще. Причём, обратил внимание на изящный ход товарища Эйхе в «обкатывании» её основных положений вбросом «на пробу» с трибуны заседания краевого исполкома. Далее по регламенту заседания следовало обсуждение доклада Роберта Индриковича. В прениях выступали председатели районных исполкомов, которые, независимо от желания и сложившейся конъюнктуры, обязаны были выразить отношение к новшеству, озвученному высшим руководителем Сибирского края. Не заметить или проигнорировать посылы, обращённые к ним кандидатом в члены Центрального комитета ВКП (б) товарищем Эйхе с трибуны заседания и не дать им оценку в выступлениях в нужном ракурсе, руководители Сибирского края, конечно, не могли. Подобные вольности обернулись бы партийными оргвыводами с вытекающими последствиями в дальнейшей судьбе. Кто не знал этого из участников заседания? – Их выступления прошли на «ура»! 

Погадаев чувствовал атмосферу исполкома каждой клеточкой тела. С не меньшим вниманием слушал её и сидевший рядом Братков, всякий раз толкая Пантелея Куприяновича в бок, когда Эйхе высказывался остро, программно, принципиально, делал заявления. И, чем глубже Роберт Индрикович раскрывал тему доклада, тем яснее участники заседания понимали, что Центральным комитетом партии принято стратегическое решение на десятилетия вперёд. С этого решения, как уже догадывались чуткие к веяниям перемен Погадаев и Братков, начинался отчёт нового этапа в истории Нарымского края.   

 

***

 

Выселенцы в Парабельском районе обустраивались в бараках, осваивали шалаши, балаганы – так чалдоны называли сооружения с лёгким навесом. Обживались в лесных угодьях, привыкая к шуму тайги, запаху смолы, мха, болотной тине. Приспосабливались к животному миру – многообразной сибирской фауне. Уже не летели сломя голову прочь от неожиданного рыка хозяина тайги – бурого медведя, бродившего рядом с тремя-четырьмя особями меньше размером.   

Мезенцев распределил людей, используя личный опыт в управлении заводским коллективом: семейных выселенцев, женщин с детьми разместил в бараках с двухъярусными нарами – всё крыша над головой, остальных бедолаг определил в жилища из лапника и жердей.

– На первых порах сойдёт, товарищи, а к зиме, дай Бог, обзаведёмся жильём, места хватит всем, – подытожил Александр Николаевич, выступая на собрании по случаю формирования бригад для отправки на работы.

Сведущих в плотницком деле мужиков старший бригадир отправил в распоряжение Сергея Денежко. Ему поручил обустройство жилья в соответствии с планом развития посёлка, начертанным «архитектором» углём на куске картонной тары и согласованным с Голещихиным. 

– К морозам успеем, мужики, устроим берлоги не хуже Михайла Потапыча Топтыгина, а? Работнём?

Плотники загалдели.

– Работнём, Сергей! Пайку увеличить надо! Сосёт живот, туды твою растуды – доходяги доходягами. Валим лес, трелюем, скажи Николаичу…

– Сказать-то – скажу, Сидор, но с питанием сам знаешь… Районный комендант решает с парабельской властью, но воз и ныне там …  

– Арестову в нашу шкуру не влезть. У него одно на уме – давай-  давай, а, что давай? Корми работяг – дадим! Что, не так говорю? Наведался намедни, обматерил, прыгнул в седло и только его видели – галопом в Парабель! – расходился плотник с рыжей бородой.

– К бабёнке под бок, – хохотнул стоявший рядом бригадник.

– Ага, с буферами в подойник, – подхватил рыжий Сидор.

Народ зашёлся смехом.

– Ну, будя-будя, разошлись. Дай повод вам, охальники, – одёрнул крикунов Ефим.

Толкая друг дружку локтями, мужики, смеясь, обменялись шутками.

 – Эй, Емели, – пригрозил Денежко пальцем, – знайте, на какую мельницу воду лить, заметут  и поминай, как звали.

– Не о себе печёмся, Сергей, – огрызнулся Сидор, – жрать нечего! Скоро зубы сложим на полку.    

– Хорошо-хорошо, хватит галдеть, – поднял руку Денежко, – под одним Богом ходим, одну баланду хлебаем … Работать по разнарядке, мать вашу так, затейники, проверю. Чуть разговор о бабах − и туда же … По местам!   

Прихватив с собой нехитрый инструмент, строительная бригада Сергея Денежко потянулась в лес на делянку, где валила лес под бараки. Ошкурившие брёвна мужики трелевали на поляну, вырубали пазы – поперечные, продольные, закладывали мшаник, собирали в венцы. Стучали топоры, киянки, слышался мат-перемат бригадиров, десятников – посёлок строился.

Развернул «богадельню» и дед Лаврентий.

 – Поди сюда, Мария! – окликнул он стряпуху, опираясь на суковатый костыль.

Мария отмахнулась, показывая девчушкам, как чистить молодую картошку, завезённую из Парабели помощником коменданта Вяловым.

– Господи, Боже мой, Макеич, сейчас.  

Смахнув передником пот, неунывающая стряпуха, убедившись, что малышки усвоили урок, направилась к деду.

– Что уставился в землю, Лаврентий Макеич? Америку открыл? Кричишь, кричишь, не можется что ли? 

– Юморишь, Марья, иди ближе. Вишь! Аккурат – здесь!

Глаза женщины округлились.

– Как здесь, Лаврентий Макеич?

– А так, Марья! Здесь и ставим печи!

Дед очертил палкой круг, где по его разумению должна стоять основная принадлежность кухни – печь. Ей служить доброму делу: готовить пищу

– Печь? Господи, прости мя грешную… Я-то думала…

– Меньше думай, баба, больше дело справляй, – прикрикнул на смешливую Марью старик. 

Подоткнув крутые бока руками, Марья сощурилась.    

– Не суперечу, Лаврентий Макеич, вы мужчина в хозяйских делах привередливый, согласная я, – и повела плечом – ладная, гладкая.   

– Эх, Марья-Марья, скинуть бы годков этак «…дцать», не прошёл бы мимо – зацепил, не упустил!

– Вы и сейчас ничего, Лаврентий Макеич, – хохотнула женщина, играя искристыми глазами. – Угу-у-у…

Распушивший хвост Лаврентий и впрямь схватил было Марию за бок, но где там старому? Женщина увернулась, и, поведя призывно плечом, закатилась смехом.    

– Слабо, Лаврентий Макеич? 

– Не дражни, Марья, осерчаю – унесу в кусты, – разошёлся не шутку старый, вспомнив молодые годы и улыбки петербургских красавиц. 

И, если бы не завернувший с делянки Мезенцев, дед сделал бы ещё заход на аппетитные формы Марии.    

– Будя-будя, старый, разошёлся, – остановил его Александр Николаевич, – намедни умирать собрался, а сейчас Марию чихвостишь. Детей бы стыдился, старый хрен.   

– Да я ничего, Николаич, хулиганю мал-мало для поднятия настроения молодёжи, растёт она не в нас: без огонька-задоринки, скушные. Помнится, сенокосной порой молодыми – ох, давали почём зря девкам жару! Жгли кострища за околицей, купались в полночный час нагишом … Эх, едрит твою, время после крымской войны… Отменили крепостное право, учинили земскую реформу, нас, крестьян, приобщили к управлению на местах, просвещение… Э-э-э-эх, Лександра! Шли в начальные народные училища, университеты, бедных приобщали к учёбе, получали образование…

– Неужто, старый, ты ходил по университетским коридорам с книжками под мышкой?

Лаврентий встрепенулся.

– Не смейся, Лександр Николаич, ходил! И книжки читал, и кружки посещал – а какие! Э-э-эх, молодёжь! Что вы знаете?  

И, строго взглянув на Мезенцева, отчеканил:

 – Выпускник Петербургского закрытого учебного заведения Института инженеров путей сообщения Императора   Александра I Лаврентий Макеевич Подгурский. Между прочим, уважаемый Александр Николаевич, учился в университете на высших курсах, имею диплом и звание гражданского инженера путей сообщения.

 

 

 

Глава 10

 

Проводив Акимова в район, Рыжов присел на диван. Давило сердце, ныли суставы, застуженные зимой 1914 года в боях с австрийцами за перевалы в Карпатах. Ранения, возраст под шестьдесят давали знать бессонными ночами, требуя внимания врачей. «Некогда! Потом! Закончу с делами и схожу к докторам, – каждый раз обманывал себя Иван Павлович, отодвигая здоровье на потом!    

Вчера он был в Минске на расширенном заседании бюро ЦК КП(б) БССР. 1-й секретарь ЦК КП(б) БССР Криницкий Александр Иванович вынес на обсуждение вопросы текущего момента, административного устройства БССР, сворачивания политики НЭПа, безопасности границ с Польшей в связи с захватом власти Юзефом Пилсудским, посевной страды и другие не менее важные в разделе «разное».   

– Это ж надо случиться! Государственный переворот в Польше! – сетовал председатель постоянной комиссии БССР по сельскому хозяйству.

Рыжов не помнил его фамилии, но сам, будучи человеком многоопытным, сдержался от комментариев в адрес антисоветчика Пилсудского.

– Жди теперь из Западной Белоруссии провокаций, – не унимался  разговорчивый «сельхозник» …  

Участники расширенного бюро ЦК не поддержали реплик специалиста по сельскому хозяйству, ожидая в тревоге приглашения в кабинет руководителя республики. Обстановку разрядила секретарь Криницкого – женщина средних лет, в прямом строгом платье, не подчёркивающим женские формы, объявив участникам заседания:

– Прошу, товарищи, шляпы сюда, – указала на вешалку женщина, – Александр Иванович ждёт.

Одноликая масса руководителей разных уровней и направлений в широких пиджаках и брюках, рубашках без воротников, повязанных поясками, парусиновых туфлях двинулась в кабинет руководителя БССР.   За огромным Т - образным столом, накрытым зелёным сукном, сидел 1-й секретарь ЦК КП(б) БССР Криницкий. Не из местных, как и Иван Павлович Рыжов, назначенец из Москвы. Человек тридцати двух лет, молодой, с шевелюрой зачёсанных назад волос, тонкими усами. В 1924 году на этом посту он сменил Асаткина-Владимирского Александра Николаевича и уже полтора года руководил партийной организацией республики. Зарекомендовал себя человеком энергичным, решительным. В короткие сроки разобрался с особенностями белорусского территориального образования, частенько выезжал на места, изучал вопросы землепользования, сдачу земли в аренду, использование наёмного труда, развитие кооперации. Вникал в вопросы промышленного производства, наличия оборудования, специалистов, оценивал итоги новой экономической политики. Стремился поднять промышленность, сельское хозяйство. Успехи были налицо.  

Имелись, правда, вопросы, которые тревожили Александра Ивановича. Они исходили из Москвы, откуда пристально наблюдали за его деятельностью в БССР и время от времени направляли в республику, как объясняли ему из Кремля, партийные кадры проверенных коммунистов – на усиление. Новых людей он вынужден был расставлять на ответственные посты без знания их деловых качеств, организаторских способностей. Они оседали на высоких должностях в ЦК, правительстве, обрастали «своими» людьми, которых истребовали с мест предыдущей деятельности и эффективно информировали Москву по направлениям деятельности.

Эти люди исподволь, за спиной 1-го секретаря ЦК КП(б) БССР, формировали политику, подходы в решении стратегических вопросов, поставляя наверх информацию, выгодную им самим, либо таковую, какую ее желали видеть в ЦК ВКП(б) и Кремле. Если что-то выпадало из привычного образа жизни, из наркоматов наезжали комиссии ответственных товарищей с внушительными портфелями, которые, не особенно церемонясь, убирали, ссылали, садили, назначали, создавая в республике нервозную обстановку. Волна наездов из Москвы слухами, домыслами, достигала глубинки, обрастая подробностями, от которых у районного начальства заворачивались воротники.        

Сам человек пришлый – тверской, Криницкий прошёл ответственные посты во Владимирском, Саратовском, Московском, Омском, Донецком губернских комитетах РКП(б). Был членом ЦК КП(б) Украины и одновременно кандидатом в члены ЦК РКП(б) – ВКП(б). Он прекрасно понимал, что усиление белорусской партийной организации сверху из Кремля по ключевым партийным постам, отраслям народного хозяйства – воля «Хозяина», Генерального секретаря ЦК ВКП(б).

Кадры решают всё! Звучало весомо! Поставленные цели достигались высоким качеством управления в устойчивом режиме! Товарищ Сталин внимательно следил за общественно-политическими процессами в республике и контролировал их, направляя на руководящую работу партийные, советские и хозяйственные кадры. Этот принцип Александр Иванович усвоил хорошо и надолго!

Собирая бюро ЦК для решения вопросов, которые держались на контроле Москвой, ему хотелось через заместителей и первых секретарей на местах убедиться в правильности выбранного им курса по их разрешению.  Криницкий знал: едва закончится бюро, как его окружение кинется к телефонам информировать Москву о принятых постановлениях по всему спектру рассмотренных тем заседания. Последующий затем его доклад Генеральному секретарю ЦК партии будет прерываться им уточняющими моментами с полным знанием дела. Товарищ Сталин знал обо всем, что происходило в республике!

– Прошу садиться, товарищи! – указал на стулья Криницкий. – Орготделу доложить о наличии приглашённых!

–   Отсутствует председатель культурно-просветительной комиссии, – растерянно доложил чиновник, оторвав глаза от списка зарегистрированных участников совещания.

– Что значит – отсутствует, Пётр Мефодьевич?

– Не могу знать, товарищ 1-й секретарь! 

Повисла тяжёлая тишина – ненадолго. Дверь кабинета открылась и вошёл молодой человек среднего роста в пенсне, не без манер и внешнего лоска. Он свободно прошёл к Криницкому и, взяв его под локоть, что-то шепнул на ухо. Первый побледнел. 

– Не может быть… 

– Может, уважаемый, Александр Иванович, может…

И, улыбнувшись участникам заседания, холёный молодой человек поставил точку:

– С кем не встречались, товарищи, к вашим услугам: Пилляр Роман Александрович – Председатель ГПУ БССР и одновременно полномочный представитель ОГПУ при СНК СССР по Западному краю!          

         Некоторые товарищи онемели. Между тем Ромуальд Людвиг Пиллар фон Пильхау – остзейский немец по происхождению, барон, он же – двоюродный племянник товарища Дзержинского и по совместительству председатель Государственного Политического Управления Белоруссии, поставил в известность Ивана Павловича:

– Товарищ Рыжов, зайдите перед отъездом в Витебск, есть вопросы, переговорим, – и вышел из кабинета.

Тишина оказалась страшнее взрыва бомбы. Вытерев платочком лоб,           1-й секретарь ЦК компартии Белоруссии выложил:

– Меня проинформировали, товарищи … о раскрытии заговора и связи ряда ответственных работников с польской «двуйкой»... Среди нас оказались враги народа… Э-э-э, председатель культурно-просветительной комиссии товарищ Карнилович… Тьфу! Какой он товарищ… Задержан в кабинете председателя ГПУ товарища Пилляра…  

Взгляды партийных работников скрестились на Рыжове. «Следующий?». Иван чувствовал, как сердце сдавила боль, заныли скулы. «Приехали?». Но тут же вскипел: «Что позволяет себе этот напыщенный молокосос? Какие враги народа? Ильич употребил это выражение в ноябре 1917 года на заседании Совета Народных Комиссаров в отношении  партии кадетов, которая в казачьих областях поднимала контрреволюционные восстания. Какие у нас восстания? Связь с польской разведкой? Уму не постижимо! Я ему скажу!».

– Иван Павлович, вам плохо? – шепнул сосед. – Может, воды?

– Ничего-ничего, обойдусь, – держась за сердце, выдавил Рыжов.  

         Между тем, Криницкий, придя от первого шока, ударил кулаком по столу.

– Пётр Мефодьевич! Кадрам! Вычеркнуть фамилию Карниловича из списка приглашённых! Изъять её из документов и протоколов заседаний бюро ЦК! Убрать из штатного расписания комиссий! Исполняйте немедленно!

– Слушаюсь, товарищ 1-й секретарь! Разрешите выйти? – прогнулся чиновник оргкадрового отдела ЦК.

– Идите!

Смахнув пот из-под зачёсанной назад шевелюры, Криницкий, не сдержав эмоций, взорвался: 

– Это безобразие, товарищи! Кто ещё не понял текущего момента? Или, может, кто-то из присутствующих разделяет позицию Троцкого и не согласен с теорией товарища Сталина о победе социализма в одной стране? – Криницкий обвёл взглядом членов бюро ЦК партии.Подумать только! Докатились! Так называемая «Объединённая оппозиция»: Зиновьев, Каменев, Троцкий бросили лозунг: «Перенесём огонь направо – против нэпмана, кулака и бюрократа»? Что это такое?

Криницкий расходился, не замечая опущенных глаз партийных соратников.

– Я объясню популярно: культурно-просветительная комиссия республики съехала «направо», а товарищ Карнилович … Тьфу, черт! Задержанный Карнилович ничего не сделал, чтобы избежать позора и, я не побоюсь этого словапредательства, товарищи! Троцким зачитался! И задержан как враг народа! Это, знаете ли, плохая практика, товарищи, в округах и районах надо удвоить, нет – утроить бдительность! Вы должны  смотреть в глаза партийцам и спросить у них: «Ты свой? С нами?». Это не фунт изюму, товарищи, … Раз-бе-ри-тесь! 

1-й секретарь ЦК коммунистической партии большевиков Белоруссии поднял указательный палец вверх, но объявить повестку  заседания бюро не успел – дверь осторожно открылась и в кабинет вошёл… Карнилович. 

– Извините, товарищи, – замялся у двери культпросветработник, – товарищ Пилляр задержал в кабинете. Ему, знаете ли, срочно потребовались данные о работе комиссии в текущем году, я доложил ему всё, как есть… И о нашей с вами, Александр Иванович, поездке в западные районы республики – тоже… Роман Александрович остался доволен … Просил извинений за мою задержку… 

          Гром грянул в кабинете Криницкого не страшным взрывом электрического заряда, а тишиной. Жужжание залетевшей пчелы можно было принять за гул эскадрильи АНТ-2, летевшей во вражеские тылы с полной бомбовой нагрузкой.

– Э-э-э… Понял, товарищ, Карнилович… На заседание бюро?

– Вы пригласили вчера, товарищ 1-й секретарь Центрального комитета, и я в списках есть!    

– Ага, ну-да! Нич-ч-чего не понимаю! Присаживайтесь. 

Отпив из стакана воды, прокашлявшись, Криницкий открыл заседание.  

– Уважаемые товарищи! На основании проведённых с членами бюро ЦК партии республики консультаций, предлагаю следующую повестку  дня: с докладом об административном устройстве БССР в период 1925 – 1926 годов, если нет возражений, выступлю я. По вопросу сворачивания политики НЭП в республике – тоже прошу предоставить слово мне. В части вопроса безопасности границ с Польшей в связи с государственным переворотом, осуществлённого Пилсудским, слово предоставим уважаемому Роману Александровичу Пилляру – председателю ГПУ БССР. Обещал подойти. Обсудим посевную страду … 

Мысль Криницкий не закончил. В кабинет вошёл представитель оргкадрового отдела ЦК Пётр Мефодьевич и бодрым голосом доложил:

– Товарищ 1-й секретарь Центрального комитета партии, ваше поручение выполнено! Фамилия врага народа Карниловича в служебной документации вымарана и изъята из штатного расписания ЦК.   

 В очередной раз в кабинете партийного руководителя республики тишина разразилась громом среди ясного неба. 

– Позвольте, любезный, вы о чём? О каком Карниловиче? – беспомощно двигая стулом, поднялся председатель культурно-просветительной комиссии. – Товарищи… Я не совсем понимаю…

Кадровик ЦК, увидевший на заседании живого и невредимого Карниловича, казалось, терял сознание.  

– Э-э-э-э… Товарищ 1-й секретарь…   

– Вон, – зарычал Криницкий, – фамилию вернуть в исходное положение! Немедленно!

– Каким образом, товарищ  первый?..

– Вон!

         Доклад продолжался. Не менее трети участников заседания бюро ЦК, пережив предынфарктное состояние, едва ли слышали Криницкого. Иван Павлович исключением не был. До него издалека доносился голос партийного руководителя республики, вещавшего об укрупнении БССР присоединением Гомельской губернии, ряда районов Псковской … Если Псковской, подумалось ему, значит, Велижского, Себежского, Невильского уездов – к его Витебскому округу. Надо что-то делать! Решать!

Слова 1-го секретаря ЦК партии с трудом понимались сознанием Рыжова. Он едва разбирал суть присоединения к республике Гомельской губернии со смешанным составом населения – русско-белорусско-украинским. В одежде, быту, жилищах, – информировал Криницкий, – преобладали белорусские мотивы, однако к усвоению белорусского языка население гомельщины не стремилось. В основном оно было русским, но большая часть трудно определяемой национальности. Александр Иванович известил членов бюро, что белорусский вопрос самостоятельно не назревал и обсуждению во власти не подвергался. Тем не менее, за счёт населения Гомельской области, в состав БССР войдёт шестьсот пятьдесят тысяч человек населения и огромный кусок территории.  

 Что касается присоединения к Витебскому округу трёх уездов Псковской области, как понял Рыжов из доклада Криницкого, ЦК ВКП(б) не имело однозначного мнения. Скорее всего, вопрос обсуждения в Москве будет перенесён на более позднее время.   

– Иван Павлович, Иван Павлович, может вызвать врача, – очнулся Рыжов от шёпота соседа.

– А? Ничего-ничего… Сердце сдавило! Пройдёт! Бессонная ночь, знаете ли… 

– Что у вас, Иван Павлович, плохо? – вмешался Криницкий.

– Всё в порядке, Александр Иванович! Пройдёт!

– Хорошо! Переходим к следующему вопросу.

Криницкий изложил вопрос об итогах в БССР новой экономической политики.  

– Уважаемые товарищи! В соответствии с законодательством в республике провозглашена свобода выбора форм землепользования, которая предусматривает создание артелей, частных владений. Это отруба, хутора. Разрешается сдача земли в аренду, использование наёмного труда, поощряется развитие кооперации. Информирую расширенное бюро ЦК партии о выходе на хутора двадцати пяти процентов крестьянских хозяйств. Вы только подумайте: они имеют свыше 76 тысяч плугов, 48 тысяч сох, что позволяет обрабатывать 458 тысяч гектаров пахотной земли. Разве это не достижение, товарищи? В копилку наших успехов отнесём и взращивание ржи, овса, ячменя, картофеля, кормовых трав, льна.

Александр Иванович сделал паузу и продолжил доклад.

                  К наёмному труду в сельском хозяйстве привлечено 80 тысяч работников. Растёт кооперация! Насчитывается свыше трёх тысяч товариществ: мелиоративных, семеноводческих, машинных, кредитных, других. Потребительской кооперацией охвачено тридцать процентов населения республики. Это, скажу вам, товарищи, наши с вами достижения! Только вдумайтесь: после разрушительной войны за годы советской власти нам удалось восстановить сельское хозяйство! Мы рапортуем об этом товарищу Сталину! Ура, товарищи!

Члены бюро вскочили и зааплодировали стоя!  

– Ура, товарищу Сталину!  Слава Всесоюзной Коммунистической партии большевиков! – зазвучали здравицы вождю коммунистов страны!

Никто и не заметил, как появился Роман Александрович Пилляр.  Снисходительно хлопнув в ладоши, он высокопарно произнёс:

– Великолепно, товарищи! Великолепно! Овации поощряются! Обязательно доложу товарищу Дзержинскому! Не сомневаюсь, что и товарищ Сталин будет проинформирован!

Когда стихли овации и спала эмоциональная истерия членов бюро ЦК, Криницкий, в который раз смахнув липкий пот со лба, подвёл итоги:

– Таким образом, товарищи, НЭП сыграл свою роль! Благодаря новой экономической политике, в республике создана частная, кооперативная и государственная торговля! Частному сектору принадлежит 90 процентов торговых предприятий и 85 процентов оборота. Сложилась сеть кредитных учреждений – Госбанк в Минске и девять его филиалов в окружных центрах. Работает белорусская контора Промбанка, коммерческие и другие специализированные конторы. Индустриализация шагает по стране! Надо смотреть вперёд, товарищи! В кратчайшие сроки построить фундамент социалистической экономики в виде мощной тяжёлой индустрии и крупного общественного сельского хозяйства, ликвидировать технико-экономическую отсталость, обеспечить нашу обороноспособность. Предлагаю, товарищи, эти тезисы вписать в постановление заседания расширенного бюро ЦК партии и через средства массовой информации довести до каждого рабочего и крестьянина!  Взять под контроль исполнение решения бюро ЦК партии республики. Нет возражений? Секретарь, в протокол! А теперь, товарищи, представляем слово председателю ГПУ БССР товарищу Пилляру Роману Александровичу! Поаплодируем! Поаплодируем!

Главный чекист республики непринуждённо вышел к трибуне и не без претензии на интеллигентность поощрил членов бюро ЦК улыбкой.  

– Не буду заострять внимания на текущем моменте, товарищи, ситуация сложная…

Красивым жестом Пилляр налил в стакан воды и выпил, приложив к губам накрахмаленный платочек. 

Под руководством товарища Сталина Коммунистическая партия успешно выполняет решения XIV съезда ВКП(б) по индустриализации страны, укрепляет обороноспособность перед лицом мировой буржуазии. Это внешний враг, который не дремлет, товарищи! Вчера в результате государственного переворота в Польше к власти пришло реакционное правительство во главе с Юзефом Пилсудским. Ярым антисоветчиком! Западная Белоруссия переживает кризис, где происходят враждебные Советскому Союзу события. Вражескими лазутчиками они переносятся на территорию БССР, и таким образом, товарищи, появляется внутренний враг советского государства! Среди нас! Да-да! Не удивляйтесь!

Не отказывая себе в удовольствии, Председатель ГПУ БССР обвёл присутствующих взглядом и театрально поставил точку, которая у членов бюро ЦК и приглашённых едва не вызвала новую истерику.   

– Сегодня ночью органами ГПУ арестована группа лиц еврейской национальности, проводившая антисоветскую пропаганду…

Последовавшая после официального заявления пауза должна была с точки зрения главного чекиста республики пронять партийное руководство до мозга костей, души и сердца. И это получилось. Людям не хватало воздуха.

– Мне хочется сказать, товарищи, что наши друзья из-за межи информируют нас о ситуации в Западной Белоруссии, которая отошла к  Польше по итогам советско-польской войны в 1919 – 1921 годов.  На её территории еврейские партии поддерживают идею возрождения польской государственности, связывая с ней надежды на получение для евреев национальной и культурной автономии. Мне думается, для вас не секрет, что еврейские партии представлены и в польском сейме. Часть из них: «Сионистская организация в Польше», «Мизрахи», «Всемирная сионистская партия труда», «Союз Израиля» вошли в состав блока национальных меньшинств Польши. Собственные избирательные списки представили «Бунд», «Еврейская народная партия в Польше», в результате чего в польском парламенте сформировалась еврейская фракция, членами которой стали – не поверите  и депутаты Западной Беларуси.

Акценты в еврейском вопросе Роман Александрович Пилляр расставил убедительно и чётко.

– Мы знаем, кто такой господин Пилсудский, – продолжил главный чекист республики. – Целью его политики являются три основных направления: восстановление Польши в исторических границах Речи Посполитой 1772 года, установление контроля над Белоруссией, – Пилляр опять поднял указательный палец вверх, – Украиной, Литвой и доминирование в Восточной Европе. Вы знаете, товарищи, что после советско-польской войны великодержавная политика польского руководства оживила деятельность еврейских партий. Они активно участвуют в выборах в еврейские гмины, городские советы, проводят агитационную политику среди еврейского населения, разъясняя ему программные установки.

Председатель ГПУ вышел из-за трибуны, не спеша, прошёлся вдоль стола заседаний и остановился за креслом Ивана Рыжова.

– Не обижая никого из вас, товарищи, я задаю вопрос: всё ли делается на местах, чтобы еврейский компонент не сыграл с нами злую шутку? Разберитесь! Через территориальные органы ГПУ представьте мне списки ответственных работников еврейской национальности, которые, на ваш взгляд, требуют внимания государственного политического управления. И последние, товарищи, – Пилляр снял пенсне, протёр платочком, – не ждите, когда эти списки будет составлять ГПУ. 

Улыбнувшись участникам заседания, председатель ГПУ коснулся плеча Рыжова.

– Так я жду вас, Иван Павлович! До свидания, товарищи!

В кабинете Криницкогогробовая тишина. Рассмотрение вопроса по льну прошло в вялотекущем режиме. Обсудили основные параметры посевных площадей, особенности взращивания культуры с учётом погодных условий и решили следующее заседание бюро ЦК провести с началом заготовки кормов. На том и разошлись.

Беседа один на один с товарищем Пилляром оставила у Ивана  Павловича неприятные впечатления. Внешне контактный Роман Александрович встретил радушно. Распорядился секретарю принести чайку и, судя по тому, что не спешил перейти к делу, у Рыжова сложилось впечатление, что ГПУ приняло решение по еврейскому вопросу именно из-за положения дел в его Витебском округе. И скорее всего, не ошибся.

– Располагаетесь, Иван Павлович, – широким жестом Пилляр указал на кресло. Сам разместился напротив.

– Давненько не бывал у вас в Придвинье, давненько, уважаемый Иван Павлович, как процветает край?

– Работаем Роман Александрович! Сами знаете, время сейчас – день кормит год.

– Это так! Это так! Не мешают?

– Простите, не понял? – насторожился Рыжов.

– Не мешают, спрашиваю, работать? Случаи саботажа, неповиновения? Кулацкий элемент? Знаете ли, уважаемый Иван Павлович, всякое бывает в суровые времена!

– А-а-а, нет, Роман Александрович, справляемся, – заёрзал в кресле Рыжов.  

– Слышал, у вас хорошо идёт лес на вывоз, мясо, промышленность    работает, в отличие, кстати, от других округов. С льном, правда, подкачали, не вышли на довоенный уровень … Какие виды в этом году?

– Хлопотное делолён, Роман Александрович! Погода подводит, специалистов не хватает. Нарабатываем.

– Угу, угу, а как руководители в районах? Все на местах? 

– Вакансии закрыты собственными кадрами. Растим, готовим!

Похвально-похвально, Иван Павлович, но я имею в виду несколько иное, все ли руководители районов соответствуют занимаемым должностям? Не «отбывают ли номер» по принципу тяп-ляп?

Ну, что вы, Роман Александрович, у меня всё же опыт… Они все перед глазами, вижу насквозь.            

– Конечно, вам видней! И все-таки еврейский вопрос, – сделал паузу Пилляр, – в вашем округе беспокоит меня более всего. Мы отслеживаем отток евреев, переселившихся в Витебск в ходе мировой войны из Литвы и Латвии, обратно на прежние места жительства. Тем не менее, вы же знаете, что Еврейская секция Белоруссии сделала Витебск одним из своих центров, а до недавнего времени учредила газету «Дер ройтер штерн». А кто руководит Евсекцией, знаете, Иван Павлович

– Известное дело! Перешедшие на сторону советской власти деятели Бунда. 

– Правильно. И не забывайте, что именно в Витебске проведён показательный процесс против иудаизма, на котором еврейская система начального религиозного образования получила осуждение. Хедеры закрыли! Но опять же, меня информировали, что в Витебске на полулегальном положении работает иешива Хабада – высшее религиозное учебное заведение...  Как понимать, товарищ Рыжов?

– Признаться, я не осведомлён о деятельности этого учебного заведения, но товарищи из еврейского бюро ЦК партии…

– Так-так, отсюда подробней, Иван Павлович

Рыжов поделился с председателем ГПУ республики о приездах в Витебский округ представителей еврейского бюро ЦК партии Белоруссии. Они проявили небывалую энергию в развитии образования в еврейской общине, инициировали в Витебске работу еврейского педагогического техникума, коллектива еврейской драмы и комедии при втором государственном театре. Занимались синагогами… 

– У вас в одном только Витебске пятьдесят синагог, Иван Павлович! Или вам позабылись судебные показательные процессы над раввинами? Минский «Шохтим-трест»? Кстати, в нём замешан ваш витебский резник! Чего ждёте? – склонился над Рыжовым председатель ГПУ. – У вас в Горожанском районе на последних выборах в местные органы власти евреи голосовали – только за евреев! И вы, уважаемый Иван Павлович, позволили себе не возразить товарищам из еврейского бюро ЦК? Кокетничали с ними, выходит! Так?

– Вы же знаете, любезный Роман Александрович, товарищи из ЦК, субординация…  

Так-так-так …  Засмущались?  Я вот что вам скажу … Скоро с ними покончим, и еврейский вопрос отпадёт за ненадобностью дел… Служителей культа – раввинов лишим прав, обложим налогами, конфискуем имущество и поставим в условия публичного отказа от должностей. Понимаете меня? 

– Политика партии понятна, Роман Александрович! – выдохнул Рыжов. – Я ради дела большевиков готов жизнью жертвовать!

– Похвально, Иван Павлович! Похвально! Напомните, кто у вас руководит Горожанским районом?    

Рыжов похолодел! Вот, где зарыта собака! На мушке нагана Пилляра – Акимов! 

– Первым секретарём райкома партии избран Милентий Тадеушевич Акимов!

– И справляется?

– Особых претензий нет …

– А не особых, Иван Павлович? Ну-у-у? Не кокетничайте со мной-то, я же не товарищ из еврейского бюро, – хохотнул Пилляр.

Рыжов вздохнул.

– Советской власти предан! Хозяйственник! Разве что либерален к еврейской общине …

– Поддерживает?  

– Не то, что поддерживает… Как бы это выразится?

– Благоволит?

– Не-е-ет … У него получается с евреями работать – с пользой! Знает идиш, обычаи, ладит с ними.   

– Поэтому в начальниках милиции у него ходит еврей! Одного  загнали на лесоповал – мало! Директорами леспромхозовевреи, в промышленности – евреи! А теперь смотрите, Иван Павлович, что у меня в папочке по Горожанскому району. Вот! Докладная записочка от … Фамилию опустим, от работника райисполкома. Читаем: «Кулаки и зажиточные слои Горожанска раньше недолюбливали Троцкого как еврея, а теперь вопрос о троцкизме хотят использовать в свою пользу. Они говорят, что Троцкий стоит за крестьянство и защиту мужика, за частную собственность и за развитие частной торговли. За это, мол, его и преследуют большевики». Возникает вопрос, Иван Павлович! Кто руководит Горожанским районом? Сторонники Троцкого? Зиновьева? Бухарина? Или всё же Акимов – верный партии Ленина-Сталина коммунист?

– ?..  

– Нечего сказать? Слушайте дальше, что написано в докладной записочке: «В пределах местечка Марченки циркулирует слух, что весной этого года будет война с Троцким, который сбежал в Сибирь. Сейчас, мол, правительством ведётся подготовка к войне с Троцким и в закрытых вагонах провозят в Сибирь войска и хлеб. Подобные слухи циркулируют и в других местах». Что по этому поводу скажете? 

– Мне, Роман Александрович, не понятна связь между разговорами населения о Троцком и Акимовым. Я уверен, что вредных разговоров он не ведёт и не поддерживает подобные настроения. Мы вместе воевали в  мировую, после революции поднимали губернию и везде он проявлял характер достойного человека, – уверенно заявил Рыжов. – Вы же знаете, что еврейский вопрос в Белоруссии имеет щекотливый характер и возник он не сегодня. Недавно товарищ Криницкий высказал такой тезис: «Отношение между рабочими и крестьянами есть фактически отношение между еврейскими рабочими и белорусскими крестьянами». Вдумайтесь в пропорцию, не в фразу, а пропорцию!

Пилляр задумчиво кивнул. 

– Если я правильно вас понимаю, вы готовы поручиться за Акимова?   

– Готов поручиться за Акимова, товарищ Пилляр, иначе бы он не был на районе.

– Резонно! Резонно! А вы уверены, что у него нет связей с еврейскими партиями в Западной Белоруссии, с польской «двуйкой», например? Не задумывались?

– Что вы, товарищ председатель ГПУ? Не способен на это Акимов!

– Сегодня не способен, гладишь, завтра, человек по-другому думает …  За вами, бульбашами, нужен глаз да глаз! Не самостоятельные – это хорошо… Но-о-о… Вы ручаетесь за Акимова, Иван Павлович! Распишитесь-ка вот здесь! 

– Что это? – привстал Рыжов.

– Сидите-сидите, это гарантия, чтобы мне спалось спокойней! А то, знаете ли, у меня тоже бывает бессонница. Намедни всю ночь в подвале…  Знаете ли, допросы, допросы – утомляет! Имейте в виду, что в Западной Беларуси евреи вышли на политическую борьбу, и у них сложились четыре группы партий: консервативные, сионистские, либеральные и радикальные и все они переносят влияние на еврейские общины в БССР. Понятно?

У Рыжова, в который раз за день потемнело в глазах. Ощутив в ушах звон «молоточков», Иван Павлович прикрыл глаза.  

– Вам плохо, Иван Павлович? Пожалуйста, воды! – предложил председатель ГПУ.

– Ничего, ничего, возрастное…

– О чём вы говорите? Рано думать о возрасте – выпейте!

Сжав в ладонях стакан, Рыжов, словно бимбер от… Акимова, опрокинул в рот тёплую воду. 

– Спасибо, Роман Александрович! Не важно чувствую… 

– Ничего, бывает. Неустойчивая погода, заботы… Мы говорили с вами о гарантиях Акимову…

Рыжов кивнул.

– Я их дал, товарищ Пилляр! Он преданно служит делу советской Белоруссии!

 Председатель ГПУ встал, поправил защитную рубашку с тремя ромбами на петлицах, и официально завершил беседу:

 

– Не задерживаю вас, Иван Павлович! До свидания! – и, не пожав руки Рыжову, уткнулся в папку с надписью: «Дело».

Глава 11

 

Вацлав прибежал из клуба возбуждённый. 

– Дай что-нибудь покушать, мам?

Янина Адамовна опустила на колени рубашку мужа, которую готовила на утро Милентию Тадеушевичу.

– Откуда, горе моё? Спокойно приди и поешь.

– Дела, мам! Тороплюсь!

– Что случилось? Уж не к Фане ли бежишь?

– Ну мам?

– Узнает отец – ему твоя дружба с Фаней не понравится! 

На лице сына мелькнула тень. 

– Мам! Её отец, дядя Натан, занимается торговлей, производством, разными мелочами, а сегодня слышишь? Из Витебска привез шерсточесальную машину, понимаешь?   

– Не совсем, сын…     

– Ну как же? Фаня намекнула мне, что дядя Натан не против, если мы с ней … поженимся, мам! 

Янина испуганно обернулась на зал, где Милентий, попарившись в бане, разбирался с бумагами сельхозартелей и товариществ, связанных с посевом льна. Информацию группировал по направлениям, выбирал, анализировал. Приподнятое настроение не оставляло его и после трудового дня.

– Я понимаю дружбу с Фаней, – зашептала Янина, – но причём здесь машина?

Очередь – удивляться сыну.

– Ну как причём, мам? Отец Фани даёт её нам в приданное!

Янина Адамовна прижала руки к груди. 

– Что с ней делать? Зачем она вам?

– С Фаней откроем дело, мам. Дядя Натан – человек не бедный, говорит, на первых порах поможет. Госбанк даст кредит на торговлю, и мы не останемся в накладе… По секрету скажу, мам, он мне как-то сказал, что я покладистый и приятный во всех отношениях юноша.  А машина нужна нам с Фаней для производства войлока, из него организуем изготовление валенок для всей округи. Всё, бегу, мам! Откроем дело!    

– Обожди, сын, надо поговорить! Это важно!

– Потом, мам, потом! Скоро буду!

– Уже ночь на дворе! Рано вставать!

– Хорошо! Хорошо!

         Янину охватил озноб. Накинув на плечи шаль, она прижалась лбом к оконному стеклу. «Что же это такое? Сын встречается с Фаней – дочкой еврейского торговца Натана, человека в общине уважаемого, религиозного. Ходят слухи, что он не оставляет без внимания хедеры и выделяет деньги на их тайное содержание, покровительствует иешивы в Витебске. Наладил розничную торговлю, извоз людей, производство дёгтя, дружит с властью. Родственники-евреи устроились в партийных органах, милиции, прокуратуре … Милентий поделился с ней о разговоре с Рыжовым, где был затронут еврейский вопрос. Иван Павлович намекнул, что в Минске встречался с Пилляром, председателем ГПУ БССР … Опять же по еврейскому вопросу. У Милентия неприятности.

– Что за шум, Яна? Где Вацлав? – спросил муж, собираясь на воздух перед сном. 

– Скоро будет …

– А что с настроением? Случилось что-нибудь? 

Янина вздохнула и по-женски всхлипнула:

–   Надо поговорить о сыне, отец…

Акимов зевнул, отмахнувшись от жены.

– Не нянчись с ним! Уже взрослый малец. Разберётся.

– Я не об этом, Милентий. Знаешь, с кем он встречается?

– Говорю ж тебе, малец взрослый, и знает, что хочет в жизни.

– Об этом и хотелось поговорить.

– Женщины, женщины! Пойду, гляну во двор, собирайся – пора спать.   

           Устроившись на кровати после вечернего моциона, Акимов свернул самокрутку, расчесал грудь под льняной рубахой.  

– Потрави клопов, Яна, одолели… Что ещё Вацлав натворил?

Яна прижалась к мужу.

– Беспокоюсь за него, Милентий! За нашей занятостью упустили его и не знаем, чем он живёт, занимается … Заведует клубом и заведует, вроде при деле, но о личной жизни ничего не знаем. Соседка попрекнула намедни, мол, встречается Вацлав с еврейкой, дочерью Натана, по их нему лопочет, смеются. Негоже, говорит, дружбу водить с евреями, итак власть захватили …        

Акимов с ожесточением расчесал укушенный кровопийцей бок.

– Потрави клопов, Яна! Черт знает, что творится! Не знаешь, откуда вилы заполучишь в спину! И что он думает?   

– Не знаю, Милентий! Упустили его…

– Упустили? Не болтай абы что! Придёт, поговорю с ним сыромятной супонью! В Витебск отправлю! Рыжов предложил отдать в пединститут – пусть учится. Сейчас нужно быть политически грамотным! Иначе – конец! С еврейкой связался! Это ж надо! Сын первого секретаря райкома партии! Это как её – Фаней?

– С ней. Успокойся. Может, занимаемся «хвостизмом», размениваясь на антисемитские выходки, отражающие народные настроения к евреям.

– Не употребляй дурацкие словечки московской бюрократии!

– Тише, Милентий! Разошёлся! Окна открытые! Я слушаю не московскую бюрократию, а секретаря Главного Бюро Еврейских секций Белоруссии Бейлина …

– Хватит! Выслушал одного секретаря! Спать! Завтра лён высаживаем! Э-э-э, черт, выйду  курну.    

 Милентий вышел к излюбленному месту у сарая, рядом с садом, утопавшим в белом цвете яблонь… Положил кисет с душистым самосадом, задумался… Последние события в партии, противоречия в этническом плане тревожили его, особенно обострившейся еврейской темой. Центральные газеты писали о борьбе в Политбюро, Центральном комитете между, так называемой платформой 4-х – Зиновьева, Каменева, Сокольникова и Крупской, назвавших себя новой оппозицией и сторонниками Сталина – Молотовым, Калининым и Ворошиловым.

Оппозиция Троцкого была по сути еврейской, что отразилось на еврейском вопросе в Белоруссии в целом, где еврейская община была сильной и консолидированной. Её усилению способствовала политика белорусизации, инициированная ЦК КП(б) БССР, в результате которой евреи посчитали себя обделёнными. Яна моталась по району с выступлениями, делилась впечатлениями, что этнические группы не поддерживают исключительность белорусов. Недовольны евреи, поляки. С польским населением тоже не ладно. В основном это католики, которые во время войны мигрировали в район из-под Гродно, Брест-Литовска, прижились и остались на постоянное поселение. Они ещё помнят расстрел по приговору суда петербургского декана, настоятеля собора святой Екатерины – Константина Будкевича, не забыли и приговор к тюремному заключению главы Римско-католической Церкви России архиепископа Иоанна Цепляка, экзарха русских католиков Леонида Федорова и ещё одиннадцати священников. М-да-а-а, дела…

          В саду хрустнула ветка. Огляделся – никого, показалось что ли… «Ничего не поделаешь, − мыслил Акимов. У него в районе серьёзные изменения в занятости еврейского населения. Из евреев  ремесленников-одиночек и работников мелких мастерских сформировался социальный слой рабочих предприятий. Часть еврейского населения влилась в ряды служащих, вступила в ряды профсоюзов, заняла должности в государственном аппарате, партии, комсомоле. Но в чем его, Акимова, упрекнуть? Он согласовывал все перемещения или назначал лично без протекции и желания благоволить иудеям. Работают, дают результат. Вон и спец по агрономии льна Михель Беркович Прус развернулся с посевной стратегического сырья! Что скажешь? Лучшего агронома в округе нет! «А Вацлав, – опустил плечи Милентий. – Ах, Вацлав! Предупреждал же Рыжов, предупреждал… Как чувствовал! Беседовал с председателем ГПУ в Минске, это я понял … Минск информируют районные органы ГПУ, начальник Иохим Меерович Шофман не сидит без дела, ездит по району, смотрит… И за мной приглядывает».

Акимов вздрогнул, услышав смех дивчины. Ему вторил тихий голос мальца, его бы Миклаш узнал из многих других – Вацлав. «Во-о-н оно что! Милуются!» Между тем молодые направились к бане, где вечером Милентий берёзовым веником парил усталые кости и, не без этого, хватил чарку горилки. «Уж не париться ли пошли? А может ... Ай, малец вырос!  Что делать?» 

Вспомнив молодые годы в боях под Сморгонью, Милентий скользнул на землю и осторожно переместился к предбаннику…Чу-у-у… Обомлел. Фаня нежно выводила на идиш: «Слоф-зе, слоф-зе Генделе...» («Спи же, спи же петушок»).

«Околдует его!» – ужаснулся Акимов. Янина рассказывала о поверии учеников белорусских школ, что евреи используют христианскую кровь в ритуальных целях. Отдел образования разбирался с этим вопросом, слава Богу, не нашёл подтверждения… «А ну Фаня окрутила Вацлава?»

– Милый мой, пойдём! Пойдём, хороший, – услышал Акимов голос дивчины и рванул назад к излюбленному месту у сарая.

Отдышавшись, плеснул дождевой водой в лицо и на цыпочках, боясь разбудить жену, зашёл в хату. 

Где был, Милентий? – спросила, жена, приподнявшись с подушки.

– Курил, Яна. Засыпай. Рано вставать.

– Ох, господи, что делать? – сокрушилась Янина Адамовна.

 Утром с тяжёлой головой, не выспавшись, Милентий Тадеушевич пришёл в райком.

– Сделай-ка чайку, Хая Гиршевна, не здоровится что-то! И пройдись-ка по списку членов райкома, председателей артелей, товариществ, директоров объединения сельскозкооперации и тракторной колонны – всех ко мне на совещание. 

– Слушаюсь, Милентий Тадеушевич, – отрапортовала товарищ Тэв, секретарь председателя райкома партии, женщина у себя на уме, но строгих правил. «У неё не забалуешь», – говорили местные начальники, приходя на приём к Акимову, посмеивались, когда Хая тайком пудрила дряблые щеки.     

Акимов полистал документы, которые с вечера изучал в домашней обстановке, кое-что поправил, добавил, набросал пдан выступления. Совещание посвящалось посеву льна-долгунца и служило отмашкой в выполнении задания ЦК республики по выращиванию стратегического сырья, о чём говорилось на многих заседаниях в округе. Не раз стучал кулаком по столу первый секретарь окружкома партии Рыжов, требуя от руководителей районов определиться с площадями посева льна и недопущением срыва сроков посева. Работы много.

– Милентий Тадеушевич, разрешите? – вошла расфуфыренная Хая Гиршевна, поджав губы, – участники совещания в приёмной. Прикажете впустить? 

– Приглашайте, Хая Гиршевна! Для остальных я занят и не соединяйте телефон.

– А если? – закатила глаза секретарша.

– Если только Иван Павлович…      

– Будет исполнено! – подобострастно кивнула Тэв и вышла к участникам совещания.

– Заходите, товарищи, присаживайтесь! – Акимов привычным жестом пригласил ответственных работников. – Жарко, снимите пиджаки − и на спинку стульев. Так, полагаю, удобней решать государственные дела.

– Жарко про лен рассуждать, Милентий Тадеушевич, дожди ушли, и с ними уходит влага с полей.  

– Поговорим, Иван Антонович. «Не ведаеш, дзе знойдзеш, а дзе згубіш», – говорят в народе. Все на месте? Итак, товарищи, на повестке оперативного совещания вопрос: посевная льна. Других предложений нет?

– Надо о заготовке кормов переговорить, Милентий Тадеушевич. Скоро первый укос. 

– О кормах, Марусь Казимирович, поговорим на пленуме райкома партии. Не вижу необходимости два направления соединять в одно… Принимается? Спасибо, товарищи! Теперь о главном. Вопрос производства льна ставится ребром! ЦК республики, окружкомом эту задачу определили как государственную! Вам, сельхозпроизводителям и ответственным работникам, необходимо выполнить задание партии при любых обстоятельствах! Что имеем налицо? Погода располагает к посеву, почва прогрелась, семенной фонд протравлен, тракторная колонна, как доложили мне, ждёт команды выйти в поля. Правильно понимает текущий момент руководство района? Возражений нет? И не надо! 

Судя по лицам сельхозников, все понимали важность момента и возможные последствия, которые наступят в случае иного развития событий. 

– Совещание носит оперативный характер, – уточнил Акимов, – и я не собираюсь размазывать очевидное! Виктор Иванович, доложите о ваших агрономических новинках в нынешнем сезоне. Секретами делились с вами Тверьские или Ярославские товарищи? 

– По-всякому бывало, Милентий Тадеушевич! Но скажу, что применительно к нашим почвам с посевом льна определились – не прогадаем. Предлагаю на один гектар посевной площади высевать 130-140 килограмм семян – не больше. При узкорядном посеве – 7-8 сантиметров их заделку произведём в полтора-два сантиметра – на суглинистых почвах, и до трёх сантиметров – на лёгких супесях.  Этим способом ярославцы и тверские производители за последние два года сняли хороший лен. Наши почвы имеют схожую структуру, и есть все основания рассчитывать на успех. 

– Э-э-э, загубим!  – отмахнулся председатель артели Новиков, – у нас к экспериментам со льном не располагает погода, Милентий Тадеушевич… Почвы желают лучшей структуры. Старики ж садили, что выдумывать?

– Мы же, товарищи, садим на проверенных льняных севооборотах, – не согласились другие.

– Это так. Остальные земли идут под лён после многолетних трав, картофеля и озимых хлебов…

– Может, и правда, товарищ Акимов… Зачем эти новшества? – загалдели председатели товариществ, – пока сантиметры измерим, упустим погоду, упустим лен.  Он не любит жару, ему сырость давай, туман – старики учили… 

– И навозу по боле! И пойдёт синим цветом!

– Надо переходить к чистосортным посевам! – откликнулся Сысой Янушкевич – заведующий сельхозотделом райкома партии.

– Ещё предложения? – Акимов постучал карандашом по стакану. – Тише! Марк Куприянович, чего молчишь, иль горлопанов испугался? У тебя есть мнение по применению на полях тракторов «Формозон». Так?

– Есть немного – смутился Астафьев.

– Не кисни, делись секретом!

Директор тракторной колонны Астафьев поднялся из-за стола.

– Садись, садись! Докладывай с места!

– Значит, так, товарищ первый секретарь, на поля под лен я выведу двадцать три трактора. Это не все – три в ремонте. Немного ещё покопаюсь и поставлю в строй. Что предлагаю? Перед посевом проверить межу, отделяющую индивидуальные земельные наделы, крестьян-единоличников и, если таковая есть – убрать, объединить в сплошной массив. При посеве льна выстрою трактора в линию, что обеспечит захват полосы поля в несколько десятков метров сразу.

В кабинете установилась тишина. Подобной методики с применением такого количества техники в практике сельхозартелей и товариществ ещё не было. 

– Председатель объединения сельскохозкооперации! Что скажете? – кивнул Акимов интеллигентному Манцевичу, – как на владельца тракторной колонны на вас возложена обязанность её технического обеспечения, ремонта и обслуживания! Ваши соображения, Валерьян Альбинович?

– Предлагаю согласиться с предложением товарища Астафьева. Оснащение тракторной колонны американской техникой позволит её использование в посеве льна зяблевой вспашкой.

– Уверены, дорогой товарищ, – поднялся один из артельщиков, – что вопрос ремонтной базы, топлива и масел решён подобающим образом? А механики? Кто займётся обслуживанием «Формозонов», в конце концов?

С улыбкой знающего человека Манцевич парировал реплику председателя артели:

– Ремонтной базой технику обеспечим. Справимся, товарищи!

– И запчастями обеспечите? – не унимался артельщик.

– Ими тоже, товарищ Зальцман! Подход в обслуживании тракторов не изменится, и мы его организуем, как при севе яровых культур: пшеницы, овса, ячменя.

– Принимается, товарищи? – улыбнулся Акимов.

– С техникой ясно, Милентий Тадеушевич, Манцевич не подведёт, – откликнулся заместитель Акимова,  Клавдий Корнилович Меньшов. Надо решить вопрос отчисления процента от валового урожая на покрытие расходов тракторной колонны и образование ею собственного капитала. Работы много: корма, бульба и не за горами уборочная.

– Справедливо! Какие предложения, товарищи?

– Позвольте высказаться, товарищ первый секретарь, – поднял руку председатель Езерищенского сельского совета, – предлагаю в этом году процент отчисления в актив тракторной колонны определить в размере двадцати пяти процентов. Это будет честно по отношению к колонне и к районному объединению хлебной сельскохозкооперации, правильно, товарищ Манцевич?

– У нас с Марком Куприяновичем, думаю, возражений не будет. А, Марк?

– Не будет, Валерьян Альбинович. 

– Если я вас правильно понял, – вмешался Акимов, – договор между товариществами и артельщиками будет предусматривать процентную ставку отчисления на счёт тракторной колонны в двадцать процентов от общего урожая? Прошу голосовать! Принимается! С чем и поздравляю, товарищи!

Акимов подошёл к окну, приоткрыл. Душно сегодня. Пахло дёгтем.  Без стука и доклада секретаря в кабинет вошёл начальник районного ГПУ Шофман.

– Странно, Милентий Тадеушевич, цвет района совещается, а меня не пригласили, – без «здравствуй и прощай» посетовал чекист.

– А вы нам не нужны, Иохим Меерович! Кто вам позволил войти?

– Мне спрашивать разрешения? – удивился Шофман.

– А вас не учили этому в хедере?     

Чекист остолбенел, так и оставшись с полуоткрытым ртом!

– Хая Гиршевна! Зайдите! – рыкнул Акимов.

– Слушаю вас! – вошла секретарша, едва сдерживая улыбку.

Акимов сориентировался: «Вон оно, в чём дело!».

– Какую вы задачу получили от меня перед совещанием?

– Никого не впускать и не соединять.

– Почему на совещании посторонние?

В кабинете первого секретаря райкома партии повисла тишина. Секретарша Хая была близка к обмороку. Она переводила взгляд с Шофмана на Акимова и наоборот, понимая, что натворила черт знает, что. Не хватало воздуха. А за окном скрипели телеги со шкурами животных, отправляясь на кожевенный завод, шли телеги с распущенным тёсом, дёгтем из местной смолокурни. Жизнь кипела!

– Это я – посторонний? – очнулся чекист.

– Товарищ Тэв, я не слышу ответа, – взревел Акимов, не обращая внимания на Шофмана.

Секретарь не видела Милентия Тадеушевича в таком состоянии, таким его с не очень лёгкой руки начальника райотдела ГПУ не видел и «цвет района».

– За нарушение исполнительской дисциплины вы уволены, Хая Гиршевна! Свободны! Товарищ Шофман, я вас не задерживаю тоже!

– Вы… Вы за это ответите!

– Конечно, отвечу – вон из кабинета! Продолжим работу, товарищи!

Не напрягая голоса, Милентий Тадеушевич завершил оперативное совещание увязыванием совместной работы тракторной колонны с земельными обществами, товариществами посевщиков и общественной обработкой земли. Включил механизм взаимодействия посевной страды между участниками государственного задания в соответствии с долголетним договором о контрактации посевов зерновых культур и льна.

Акимов верил, что переход к общественной обработке земли снимет проблему межи, отделявшей индивидуальные крестьянские полосы, ликвидирует трёхполье, соху и положит начало строительства крупных коллективных зерновых и льняных хозяйств. Бедняцкие и середняцкие хозяйства, которые ещё колебались, примкнут к тракторной колонне, как только появятся первые результаты. В конечном итоге кулачество окажется в изоляции и вынуждено уйдёт «на край» земельного общества, перешедшего к общественной обработке земли, или примкнёт ко всем на равных основаниях. Это был стратегический путь на коллективизацию страны – образованию колхозов.

 

 

Глава 12

 

Лето летело быстро. Милентий Тадеушевич, окунувшись в заготовку травяных кормов первого укоса, закладку сенажа, рассчитывал на погоду, полагая, что главную задачу район выполнит вовремя. Не успели. Подвели дожди, остановилась техника. Люди трудились вручную. Меньше слышался смех молодёжи у «Коминтерна», клуба, которым заправлял сын Акимова – Вацлав. Но мальцы и дзяўчынки не унывали. Молодёжь устраивали расценки на сельхозработы, установленные председателем районного объединения хлебной сельскохозяйственной кооперации Валерьяном Мацкевичем.

Молодёжь поступала в учебные заведения окружного центра и сбережения, заработанные на заготовке кормов, тратила на  оплату  проживания в съёмных жилищах, питание, учебники и причиндалы, необходимые в учёбе. Ребята трудились на совесть. Предприимчивые мальцы, чаще из еврейской среды, извлекая итоги из политики НЭПа, посвящали себя частному производству, кустарному делу, извозу: были также заинтересованы в дополнительных средствах.  Несмотря на морось ненастья, зарядившую на несколько дней, члены комсомольской организации Стаса Бурчёнка все как одни, трудились в полях. Не отставала от сверстников и несоюзная молодёжь.

Вацлав был на распутье. Испытывая сложности в принятии решения, ехать ли в Витебск поступать в пединститут или выбрать коммерческую деятельность в Горожанске, метался с девчатами из клубной самодеятельности между артелями, косившими траву у посёлка Марченки. Под его руководством агитбригада комсомольской молодёжки выезжала в поля и давала концерты труженикам села. Встретившись однажды с Вацлавом дома, Милентий Пантелеевич, увидев измученного бессонницей сына, попенял:    

– Отдохнул бы, Вацлав, ходишь чёрный, как головёшка! Или Фаня не справится с культуркой? 

– Успокойся, Милентий, устал же, – улыбнулась Янина, любуясь подросшим за лето сыном.    

«Господи, взрослый уже! И когда только вырос? Э-э-х, уладилось бы всё, в зиму свадьбу б сыграли, внуки появились бы», – по-женски мечтала Яна. – «Может, всё и образуется? Милентий отойдёт. Верно, думает, что свадьба  свадьбой, а сыну ехать в город учиться» … Янину беспокоило, что Вацлав не проявлял желания к учёбе и даже намекнул ей, матери, что у них с Фаней на этот счёт свои взгляды на жизнь.   

– Мам, не опекайте меня с отцом! Что я? Маленький, что ли? Мы с Фаней затеяли дело, и я говорил об этом! Учёба подождёт! Упустим момент с дядькой Натаномпоминай, как звали! Пропадёт всё пропадом.    

– Вацлав, слушай, мальчик. Об учёбе в пединституте отец говорил с Рыжовым Иваном Павловичем, и получится очень некрасиво, если ты откажешься от поступления. Пойми, сынок, речь идёт больше, чем о твоём поступлении в высшее учебное заведение, на кону, если угодно, соблюдение обязательных условий, от которых зависит многое. На самом деле всё гораздо сложнее, чем кажется. Подумай о нас, сестрёнке  несмышлёной! Поверь мне, отцу очень нелегко!

Вацлав пожал плечами. 

– Не понимаю, мам, жизнь устраивать мне, причём вы с отцом? Я иду в самостоятельную жизнь, чтобы облегчить ваши заботы! Занимайтесь с тятей партийными, хозяйственными делами, а я решу, чем заняться мне. Я уже взрослый, мам.  

– Взрослый! Разве я возражаю? Но ты, сын, всё равно неправ! Не забывай, какую должность занимает отец,  и обязанности, возложенные на него партией.

Вацлав приложился к жбану с домашним квасом, принесённому Яниной из погреба.

– Разберусь я в жизни сам, мама. Вы с тятей учили меня этому!     

– Слушай, сынок, – Янина обняла Вацлава, – отец у нас в районе на ведущей должности, член окружкома ВКП (б) БССР, что подразумевает определённые требования, предъявляемые к нему партией как к коммунисту и руководителю района. Есть вещи, определяемые как нечто обязательное… Не следовать имзначит подвергнуть риску себя и родных … Понимаешь, о чём говорю?

– Что значит риску, мам? Какому? – удивился Вацлав.

– Тише! – Янина оглянулась на окно, – имей в виду, что всё происходящее в районе становится известно органам. Пойми, сын, Шофман ненавидит отца, собирает на него материал, но пока, видно, маловато и не приходит за отцом. Дело времени – не более того.   

– О чём ты говоришь, мам? Отец у нас честный коммунист! В гражданскую воевал за Советскую власть, и сейчас проводит в жизнь заветы Ильича.

– Не кипятись, Вацлав! Разве не видишь, что не проходит и дня, как становятся известными новые факты об изобличении врагов народа? Закрываются синагоги, еврейские отделения в институтах, запрещаются хедеры, преследуются меламеды. Это, Вацлав, политика государства в отношении евреев! Понимаешь? И вдумайся сам: на этом фоне сын первого секретаря райкома партии женится на дочери еврейского воротилы! Мало того! Не желает поступать в институт по рекомендации первого секретаря окружного комитета партии! Не находишь это аполитичным?

– Ну, мама, знаешь! – возмутился Вацлав.                            

– Знаю! Отец знает! Должен знать и ты! Не делай глупостей, сын, хотя бы в отношении решения поступления в институт.

– А Фаня?  

– И Фаня тоже! Поступайте вместе. Отличное решение! Снимете комнату, мы с отцом поможем. В совмещении учёбы с семейной жизнью ничего особенного нет. Нам с отцом досталось ого-го − и ничего, выдержали. Вырастили тебя, поднимем и Агнесю. Не огорчай мать, Вацлав! Я не желаю плохого, поверь, так складываются обстоятельства!

Сын задумался. Хватил из кувшина стрелявшего брызгами кваса. 

– Не получится, мам… Нет…

Янина Адамовна вскинула брови.

– Почему не получится? 

– Зачем Фане в город, если у неё всё есть в Горожанске? Здесь!   

– Постой-постой, Вацлав… Уж, не…

– Отставь, мам! Итак тошно!

Сын ушёл к себе в закуток. Там стояла кровать, тумбочка, шкафчик с личным бельём и книгами из районной библиотеки.

«Не получилось, – вздохнула Янина Адамовна! – В этой жизни что-то не так, или я не понимаю сына. Вырос». Яна присела. Но с мыслями не успела собраться, как вошёл Милентий. Сбросил ботинки, присел с женой.  

– Плохо, Яна, дело …    

– Что ещё случилось? – вскинулась Янина.

Акимов смотрел в никуда.

– Скончался Феликс Эдмундович… Сообщили из окружкома срочной телеграммой …

– Как? – изумилась Яна, – он же на Пленуме ЦК ВКП (б)…

– Известно немногое. После заседания приступ… Спасти не смогли …

Акимов достал кисет, сложенную для закруток «Правду».

– Жаркие споры на Пленуме, вот и не выдержало сердце. Вернётся из Москвы Рыжов, расскажет. 

– Осторожней, Милентий, не ровен час… Знаешь ведь, Шофман затаился, выжидает …

Плавным движением Милентий вынул наган, спрятанный за полой пиджака. 

– Ты меня знаешь, Яна, живым не дамся, заберу с собой и подлеца …

Прижавшись к мужу Янина всхлипнула.

– Дети, Милентий! Может, Агнесю отправим к моим?

Акимов вскочил!

– Т-ш-ш-ш-ш, о чём говоришь? Агнеську – в Западную Белоруссию? Мне впаяют расстрел на месте! Тебя отправят с сыном к чёрту на кулички, дочь – в приют! Выкинь из головы, и чтоб я больше не слышал!      

– Тише! Разбудишь детей!

– Вацлав дома? – удивился Акимов.

– Отдыхает… Поговорила с ним …

– И что? Вразумила?

– Не понимаем мы его, Милентий. У него своё в голове...  

– Ладно, с его головой разберусь сам, но о родственниках в Бресте – забудь! Ни никому ни слова и ни при каких обстоятельствах. Иначе – конец! Пойдём иным путём, как учил в своё время Ильич.      

– Ещё что удумал? – насторожилась Янина.   

– Ничего, мать! Ничего! Из двух зол выбирают меньшее …

Жена заплакала.

– Успокойся, Яна, и ложись! Скоро светает.   

Милентий вышел во двор. Присел у входа в сад на любимую скамейку, прикурил, скрывая от улицы свет серянки. Задумался. Задуматься было о чём.

Приехавший через несколько дней из Москвы Криницкий, собрал бюро ЦК ВКП(б) Белоруссии и довёл его членам итоги Пленума ЦК ВКП (б), проходившего в Москве в период с 14 по 23 июля 1926 года.    

– Товарищи, прошу почтить память товарища Дзержинского Феликса Эдмундовича, соратника Владимира Ильича Ленина, земляка и чекиста, минутой молчания, – предложил первый секретарь Центрального комитета партии большевиков Белоруссии. Члены партийного бюро ЦК партии Белоруссии встали и со скорбным видом застыли за столом заседаний. 

– Прошу садиться, товарищи! Приступим к работе. Пора горячая. Необходимо выполнить решение партии о хлебозаготовках и кормах. Животноводство, товарищи, без него никак. Мясо, молоко кушаем, но надо работать и не забывать о бдительности! Такая вот преамбула. Эту мысль как одну из основополагающих повесткой дня определил Пленум ЦК ВКП (б), проходивший в столице городе Москве. С оптимизмом докладываю партийному бюро республики о горячих спорах, имевших место на Пленуме незаконных, с точки зрения настоящих коммунистов-ленинцев, требований так называемой «объединённой» оппозиции, которая выступила с программой «Заявления 13-ти». Знаете ли, лозунги надоели! Товарищ Сталин с присущей ему энергией подверг критике разных децистов, рабочую оппозицию, но оружия эти, с позволения сказать, партийцы, не сложили! Объединились с Троцким! Оппозиция не согласилась с товарищем Сталиным о путях строительства социализма в первом в мире государстве, победившим буржуазию. Она отвергает индустриализацию страны, объявленную XIV съездом партии. Неслыханное дело, товарищи! А что натворил Лашевич? Надо же пойти на такое! Член ЦК партии, заместитель председателя Реввоенсовета принял участие в нелегальном собрании оппозиции в подмосковном лесу! Нам с вами, товарищи, надо дать оценку этому позорному случаю! Но посмотрим и вокруг себя! Не скрываются ли у нас под личиной коммунистов «лашевичи»- «зиновьевы»? Не ставят ли они палки в колёса курсу, взятому товарищем Сталиным на строительство социалистического общества, социалистической экономики, индустриализации страны?

Актив бюро окружкома партии вскочил и бравурно вскричал:

– Да, здравствует товарищ Сталин! Да         здравствует курс, взятый им на политику индустриализации страны! Ура товарищу Сталину, его мудрой политике!

Сделав театральную паузу, Криницкий предоставил возможность товарищам излить восторг и продолжил заседание.